Потом засопел и вдруг надулся.
Ну и пойду, поднялся со скалы, на которой сидел, и, капая ихором, убрел во мрак здешних лабиринтов. Еще сколько-то мигов-лет лабиринты молчали и хранили прежнее тонкое, полное шорохов и отзвуков безмолвие.
Потом из самой глубины донеслась разнузданная песня о прелестях нимф, и прыснула за спиной
Судьба.
Безмолвие кончилось.
Стены всхлипывали, темнота липла к лицу жалобно, мельтешила оттенками мол, сделай же ты что-нибудь, невидимка!
Скучала без тишины. Все пыталась нашептать, что верный порядок тут какой? Правильно: тьма и безвременье, безвременье и тьма. Еще тишина и пустота. А вы что творите?!
Вот если тишина то и молчи, мотал я головой, отгоняя мельтешащие оттенки. Что я-то сделаю?
Пять деточек Крона в одной темнице, откуда тут быть тишине!
Да и Посейдон не Гера: в лужу головой не воткнешь, не докажешь, что тут молчание ценится. То есть, я пытался, конечно, только в лужу мы грохнулись вдвоем, и челюсть потом болела зверски.
А этот только заржал.
Вылез из лужи слизкий, вонючий, но все равно румяный отфыркался и загоготал, разорвав тишину в клочья.
А я уж было скучать стал, выдохнул наконец. А ты, брат ничего парень с тобой не скучно! Ну, бывай.
И поскакал обратно в лабиринты чудовищ распугивать. Отец, видно, был зол за свой выломанный зуб: глотал всех подряд, десятками, и я не выпускал из руки очередной источенный временем меч, и Танат почти все время был неподалеку, и мы тоже были виноваты перед здешними лабиринтами: мы в клочья распарывали тишину звоном клинков на поединках.
Дети Крона, рассыпавшись по чертогам времени, принесли с собой частицу своего прадеда предвечного Хаоса. С явлением Посейдона это выплыло наружу.
Меньшой с улюлюканьем гонялся за чудовищами по всем лабиринтам, не убил ни одного, но доводил до такого ужаса приставучестью и взрывами радостного ржания, что приканчивать их не составляло труда чуть ли не сами ползли, с мольбой в глазах Сколько-то раз брата довели до гнева оказалось, это еще хуже, от дикого рева («Уроды!! Прибью!!!») здешние лабиринты отошли нескоро, и стены потом долго вздрагивали и холодели от каждого звука.
Внимали дышащие вечностью стены. Возмущались кучи хламья, которые громоздились вдоль стен. Мы, мол, сюда умирать попали, возмущались. А эти живые
Время настороженно крутило носом прислушивалось. Вон звон клинков опять, значит, Танат прибыл. Конец, значит, очередному Кронову посланцу. И Аид носится: ох, этот невидимка, когда уже угомонится?! А там еще шипящий, свистящий клубок это Гелло
Ге-е-е-естия-а-а-а! бичом нахлестывает тишину надменный голосок Геры. Я палец прищеми-и-и-ила-а!
Визжит Деметра: опять на какую-то тварь наткнулась в своих поисках то ли еды, то ли одежды.
Аид, ты будешь помогать, или нет?! орет невидимая Гера.
Хорошенькое дело, удивляется время. Не хватало еще кому-то помогать. Да и вообще, Деметра сама справится. Ухватит какой-нибудь сук не раз бывало и потом будет причитать, что, мол, «ах, когда же это кончится!». А полуоглушенное чудовище поползет на расправу к Посейдону уж лучше к нему, что ли
«Когда это кончится!!» стонут разнесчастные, потревоженные детишками Крона лабиринты. Темница не может больше выносить узников. Темнице впору выкинуть их из себя, что бы там ни подумал Повелитель Времени
Одно утешает Гестия молчит. Только ведь она явно молчит с умыслом, до поры до времени, и
Хватит! звонкий, певучий голос во тьме как проблеск огня. Если так ждать, то это уже совсем неинтересно. Все, начинаю стаскивать!
Кого это и куда? манерно осведомилась Гера.
Всех в одно место!
Гелло первым понял, чем это чревато, и смылся в темноту, истерически подвывая. Через какое-то время в отдалении бухнул басок Посейдона:
О сестренка! Чегой-то ты меня куда-то волочешь, решительная такая? Какое вместе? Да ну, не пойду я туда, там Гера
Стаскивать, значит. Ну, сначала меня найди, сестренка. Мне эта тьма колыбель, ты меня тут до освобождения проищешь. Если оно будет, освобождение это.
«Я бы не стал, заметил Убийца. Эта твоя сестра как мой меч».
«От нее не сбежишь?»
«И ей невозможно противиться».
И исчез отправился исторгать тени.
Ему-то хорошо, ему есть куда бежать.
Мы сопротивлялись, как могли. Гера ломала руки и закатывала истерики, Деметра громогласно возмущалась и читала нотации, Посейдон отшучивался, я сбегал, но Гестия и правда была упорнее клинка Убийцы: в конце концов мы сами не заметили, как очутились вокруг уютного костерка.
Так гораздо лучше, с удовольствием говорила Гестия, а языки огня воевали с душной тьмой. Ждать ведь гораздо интереснее всем вместе!
Гера издала звук, полный несогласия, и в высшей степени враждебно посмотрела на меня.
Кто-нибудь умеет петь? Посейдон подавился, я услышал его надсадное перхание. Правда, я не знаю песен, мама не пела, только плакала Но
можно сочинить! Еще можно рассказывать истории или разгадывать сны, или видеть в огне образы вон пташка, смотрите. А вон колесница Гелиоса! А вы что видите?
«Удрать?» жалобно спросил Гелло.
Я чуть заметно качнул головой. Я сильно подозревал, что это бесполезно.
Потрескивание пламени разбавлялось хохотом отца там, вовне обрадовался, старый гад, решил, что его в покое оставили