Всего за 199 руб. Купить полную версию
Анализу становления и развития восточноевропейского орнамента на протяжение многих тысячелетий и выявлению как в восточнославянском, и в частности, северорусском орнаменте, так и в орнаментах современных потомков древних индоиранских народов, общих истоков, восходящих к глубокой древности, посвящена первая глава данной работы.
Но прежде чем обратиться непосредственно к архаической восточноевропейской орнаментике, автор считает нужным остановиться на исключительно важном вопросе современных данных науки о времени заселения севера Восточной Европы человеком. Бадер считал, что благодаря континентальности климата на северо-востоке Европы ледника не было и уже в мустьерскую эпоху (примерно от ста до сорока тысяч лет тому назад) расселение неандертальцев охватило обширные пространства на севере. Вероятно, в это время произошла первая встреча людей с Северным Ледовитым океаном на северо-востоке Европы, что подтверждается наличием на Печоре стоянки Крутая Гора, нижний слой которой имеет возраст около семидесяти тысяч лет. Наличие палеолитических стоянок на севере Восточной Европы отмечают Стоколос и Королев в своей работе «Археологическая карта Коми АССР». Причем такие из них как Бызовская стоянка, находящаяся недалеко от Крутой Горы, в своем инвентаре имеет много общего с одновозрастными с ней слоями (двадцать девять тысяч лет) донской стоянки Костенки.
В период мезолита на севере Европы количество стоянок человека увеличивается, о чем свидетельствуют археологические исследования, причем приток населения идёт из юго-западных областей волго-окской и балтийско-днепровской, а «следы переселения мезолитического населения из Уральских областей не обнаружены».
ериод неолита на данных территориях также не был временем обезлюденья. Так, только в бассейнах Печоры, Вычегды, Мезени открыто около двух десятков неолитических стоянок на берегах водораздельных озёр и в речных долинах, и это при том, что Русский Север археологически изучен очень мало. Бypoв отмечает близость распространенной на севере Восточной Европы неолитической каргопольской керамики со средневолжской и днепро-донецкой середины или конца пятого середины четвёртого тысячелетия до нашей эры. В то же время отмечено совпадение орнаментов каргопольской неолитической керамики с узорами на деревянных изделиях мезолитического возраста (седьмое тысячелетие до нашей эры) с тех же северных территорий, что дает основания считать неолитическое население севера Восточной Европы этно-генетически близким к предшествующему
ему мезолитическому во-первых, а во-вторых, позволяет поставить вопрос о том, не в глубинах ли палеолита мезолита кроются истоки общности материальной культуры Северо-западной Украины, Среднего Поволжья и Севера Восточной Европы, неоднократно отмечаемой исследователями мезолита, неолита и эпохи бронзы этих регионов.
Вероятно, был прав Горнунг, который считал, что убеждение в том, что индоевропейцы, сложение которых надо искать в глубинах каменного века, в своих подвижках на территории Европы встречали различные многочисленные не индоевропейские субстраты не соответствует действительности и что: «такая переоценка роли этих субстратов и повсеместные поиски их не являются обоснованными, индоевропейские племена в своих миграциях второй половины третьего начала второго тысячелетия до нашей эры часто шли одним и тем же путем, следом друг за другом, так сказать «нагоняя друг друга».
Мы можем предположить, исходя из данных археологии, антропологии и других смежных наук, что субстратное население севера Восточной Европы до начала подвижек сюда в первой половине первого тысячелетия славян было в значительной степени (если не в подавляющем большинстве) индоевропейским, родственным по языку и культуре тем, кто шел в эти края из земель новгородской и понизовой Руси. Сохранение на Русском Севере в конце девятнадцатого начале двадцатого веков элементов народной культуры, зачастую архаичнее не только древнегреческих но и зафиксированных в «Ведах», вероятно, можно объяснить тем, что население этих мест было в значительной мере потомками древнего населения, сложившегося здесь ещё в результате подвижек до бронзового века, в то время, когда, возможно, складывались многие социальные структуры, мифологические схемы и те орнаментальные схемы, которые были общими для обширного славянско-индоиранского региона и сохранились в реликтовом виде вплоть до наших дней.
Многие орнамента, являющиеся составляющими сложных геометрических композиций северорусского браного ткачества, вышивки и кружева, с одной стороны, и среднеазиатских, иранских, северо-индийских орнаментальных комплексов с другой, имеют свои истоки в орнаментике таких верхнепалеолитических культур Восточной Европы как костёнковская (ряды косых крестов) и мезинская (ромбо-меандровый узор). Эти орнаменты, не имеющие прямых аналогий в палеолитическом искусстве Европы, послужили Городцову в предложенном им членении европейских верхнепалеолитических культур мадленского времени (двадцатое двадцать пятое тысячелетия до нашей эры) на три отдельные области западноевропейскую, среднеевропейскую и восточноевропейскую (по характеру памятников искусства) основой для выделения последней (восточноевропейской) области. Сложные свастическо-меандровые орнаменты, продолжающие бытовать на различных изделиях периода неолита и энеолита на территории Восточной Европы, в частности на памятниках тисской и трипольской культур, появляются в остальных частях Старого света только в эпоху бронзы, являясь своеобразных указателем путей подвижек восточноевропейского индоевропейского населения на новые территории обитания.