Он вышел и поискал свой велосипед на стоянке. Он понимал, что его будут считать виновником гибели Ромера и его экипажа, как будто Ромер не мог уже сто раз погибнуть, и вовсе не потому, что ему не доставало штурмана Рипо, а просто потому, что был болваном. Но величие смерти уже делало это слово несправедливым и оскорбительным по отношению к погибшему. Не Ромер был болваном, а те, кто его использовал, кто швырнул его в кровавый поток. Ромер был мужествен. Быть может, он страдал, сознавая, что обречен. Ведь было так легко сказать: «Я чувствую, что в не состоянии заниматься этим делом. Это выше моих способностей». Но он молчал, а доказательств того, что зенитки сбивают не только плохие, но и хорошие экипажи, было более чем достаточно. Впрочем, потому ли его сбили, что он был плохим летчиком, пли потому, что на сей раз он подошел к объекту точно в назначенное время? На какое-то мгновение штурман пожалел, что не полетел с ним. Теперь все разрешилось бы. Конец заботам, как говорил врач. Конец колебаниям пойти или не пойти к незнакомке, конец раздумьям, где бы приткнуться на шесть отпускных дней, и полная уверенность, что имя твое будет числиться в длинном списке героев.
В штабе эскадры его заставили четверть часа прождать в канцелярии,
затем дежурный офицер провел его в кабинет. Штурман отдал честь и снял пилотку. Командир эскадры сидел за полированным столом, положив руки на бювар между двумя бомбовыми стабилизаторами, которые служили ему пепельницами. Его суровое лицо с тяжелой челюстью и черными глазами под высоким, уже облысевшим лбом, где залегли глубокие складки, казалось еще совсем молодым. В комнате было жарко натоплено; в приоткрытых дверцах двух несгораемых шкафов виднелись папки с делами. Командир эскадры не подал штурману руки.
Как вы себя чувствуете? спросил он. Штурман немного успокоился.
Устал, господин майор.
Вы все еще не оправились после катастрофы?
Пожалуй.
Не говорите мне: «Пожалуй», сказал командир эскадры. Вы должны знать точно.
Я еще не пришел в себя, не могу примириться с гибелью экипажа.
Ничего не попишешь. Мне приходится мириться с гибелью многих экипажей.
Это разные вещи. Я единственный, кто остался в живых.
Именно поэтому, пока я не подыщу вам новый экипаж, вы будете заменять штурманов, выбывших из строя.
Прекрасно, господин майор.
Вы говорите: «Прекрасно», но вчера вечером вы отказались от полета.
Я не отказался, ответил штурман. Я не мог. Это не одно и то же. Я был не в состоянии подготовиться к вылету.
У вас был врач. Он просит для вас отпуск на неделю. Я бы дал вам отпуск, если б вы полетели, но вы этого не сделали; а экипаж, с которым вы должны были лететь, не вернулся.
Я здесь ни при чем, господин майор.
Неправда. Я уверен, если бы вы были с ними, они вернулись бы.
Капитан Ромер все равно долго не продержался бы, участвуя в ночных бомбардировках.
Какие у вас основания это утверждать? сухо спросил командир эскадры, откидываясь в кресле.
Это общее мнение летчиков, господин майор.
А знаете ли вы общее мнение на ваш счет?
Штурман молчал.
Считают, что вы несете моральную ответственность за гибель экипажа Ромера.
Не понимаю, в чем она состоит.
Вчера вечером капитан Ромер узнал, что вы не хотите с ним лететь. Вы этого ему не сказали, но отговорка болезнью его не обманула. Днем вы казались достаточно здоровым, чтобы лететь: вас видели в столовой на завтраке. Свободным был только один штурман молодой офицер, участвовавший всего в двух операциях; его пилот вывихнул лодыжку. Я предложил Ромеру вычеркнуть его экипаж из списка назначенных к вылету. Он отказался и потребовал молодого штурмана.
А почему штурман капитана Ромера не мог лететь?
Капитан Ромер отказался от него, и флагманский штурман отстранил его от операций из-за серьезных ошибок, обнаруженных в его летных рапортах.
Но я, господин майор, с вашего позволения, могу предположить, что, полети я с капитаном Ромером, я был бы теперь там же, где он.
Да, здесь.
Нет, ответил штурман и выдержал паузу. В Руре или в море; от нас и следа не осталось бы.
Ладно, Рипо, сказал командир эскадры и встал. Считайте себя под арестом.
На каком основании, господин майор?
Я сформулирую это позже. Конечно, мнение врача, который считает, что вам нужен отдых, немаловажно, хотя вы к нему даже не обращались; но мнение командира тоже имеет значение. Можете быть свободны.
Направляясь в столовую, штурман заметил, что у него дрожат колени. Не от страха, а от бешенства. Как мог человек, знающий их ремесло, сказать ему такое? Как можно было не почувствовать никакой жалости к единственному, кто остался в живых после гибели двух экипажей? Как могло командиру эскадры прийти в голову, что, уцелев после воздушного столкновения, штурман согласится пойти под начало плохого пилота? Возможно, подобная жестокость необходима, когда посылаешь людей на гибель, и лучше, когда страдаешь от нее, чтобы смерть показалась желанным избавлением от этих мучений? Но разве ничего уже не значила доброта? Ведь не наемники же ребята в эскадре. Каждый из них подчинялся дисциплине, которая вела к победе, шел на трудности, на смертельный риск, мирился со страхом, потому что эти жертвы были нужны для спасения родины; и вместе с тем каждый из них, как ребенок, цеплялся за какое-нибудь бесхитростное утешение: радость после успешной трудной бомбардировки; чувство товарищества, участие в грубых развлечениях в барах соседнего городка. И для наказания штурман не нуждался в аресте. Чей-нибудь дружеский упрек задел бы его куда больше, чем это дурацкое взыскание. Но тут все в нем восстало против этого. Он никогда не признает себя виновным в смерти Ромера, хотя бы даже косвенно; понятно, начальство всегда сумеет найти удобную формулировку, чтобы снять с себя ответственность.