Здесь, вероятно, сказал Петр, остановившись возле глубокой трещины в скале и осветив ее фонариком.
Я молча ударил камнем по его затылку. Крикнул он или не успел не знаю. Потом я пристроил его ногу так, чтобы было похоже, будто он попал в трещину и поскользнулся. Разбитую голову бережно пристроил на остром выступе скалы. Камень положил в свою сумку. Теперь я мог уйти. Кто бы, когда бы ни вошел сюда, он никогда не узнает о том, что я сделал. Петр ничего не заподозрил, а значит, ничего, обличающего меня, не сказал. Если пещера сохранила его голос, то это будут ничего не значащие фразы. Других свидетелей не было. В шесть утра на станции остановится пассажирский поезд. Он уйдет дальше на восток, я пересяду в первом же большом городе на другой состав и замету следы. Вернусь в Москву, а вернувшись, уничтожу все письма в коробке из-под обуви. И может быть, впервые за полгода усну спокойно.
немножко страшно. Жаль, что он с нами не пошел, подошла ко мне Елена. Я вскрикнул, но не услышал себя.
Хотел бы я знать, что ты сейчас говоришь, ответил ей Петр. Жаль, его тут нет, ну ничего, в другой раз.
Елена звонко хлопнула в ладоши, попыталась отбить какой-то ритм и засмеялась. Тут же, без перехода, послышался раздраженный голос Петра:
Постой, садятся батарейки Стой на месте, Лена, там впереди
Я услышал быстрые шаги, легкий вскрик над тем самым местом, где сейчас выглядывала из щели нога Петра. Потом мучительный стон, и снова его голос издалека:
Лена, ты где?! Я сейчас!
И звук приближающихся ко мне шагов. Я смотрел в темноту, но оттуда никто ко мне не пришел только звук. Только Петр. Он остановился над трещиной и испуганно заговорил:
Не дергайся, я сейчас вытащу ногу. Откуда эта кровь?! Не шевелись, я поворачиваю! Вот так
Нет, нет, не надо Не трогай меня, не надо! замирающий голос Елены утекал в трещину. Там он живет, мелькнула у меня догадка, оттуда приходит ко мне. Я снова включил фонарь, погашенный, чтобы не видеть разбитой головы Петра.
Больно еле слышно пробормотала жена. Голова
Кто застонал над звуком ее еще живого тела над мертвым телом Петра? Он или я сам? Мог ли он оплакивать себя, склонившись над Еленой, как над собственной могилой? Помню, когда я выскочил из пещеры, на небо карабкалась луна и, как оскорбленная женщина, презрительно смотрела поверх меня. К утру я дошел до станции, сел в восточный поезд, выпил чаю, закрыл глаза. Добравшись через несколько дней до Москвы, я уничтожил все бумаги Елены, отнес ее вещи к сестре. Только тогда я позволил себе умыться, переодеться в городскую одежду и разобрать сумку.
И вынул камень тяжелый серый камень, заостренный то ли природой, то ли древними человеческими руками. Возвращаясь домой, я забыл его выбросить на каком-нибудь
перегоне, как намеревался. Просто забыл. Не выбросил и до сих пор, потому что начинаю понимать ничто, ничто в этом мире не исчезает бесследно. Иногда я обращаюсь к камню с просьбой ведь он из той пещеры. Прошу отдать мне голос Елены, ее последние слова. Если он что-то пропустил в первый раз, мог пропустить и во второй. Может быть, жена вспоминала обо мне? Звала? Или снова просила прощения у человека, который все же смог ее простить, теперь я знаю, что смог
Джон ЛУТЦ ВЫСОКИЕ СТАВКИ
Щелкнула «собачка» замка, и в комнате воцарилась тишина. Эрни сел на краешек кровати, а его уши отфильтровывали слабые звуки, доносившиеся снаружи: мерное гудение городского транспорта, очень далекая сирена или клаксон, металлическое уханье лифтовых тросов в чреве здания. Наверху уронили что-то тяжелое. Мимо номера Эрни горничная прокатила тележку с бельем, одно ее колесо поскрипывало. Он наклонил голову, стиснул щеки руками и уставился в истертый светло-синий ковер. Потом закрыл глаза, чтобы обрести в темноте хоть временное, но спокойствие.
Удача определенно повернулась к нему спиной. Дело дошло до того, что он не мог смотреть на себя в зеркало. Пусть росточка он был небольшого, пять футов четыре дюйма в ботинках на высоком каблуке, зато всегда одевался с иголочки. Так что теперь его тошнило от дешевого, с распродажи, коричневого костюма, грязной белой рубашки и нелепого красного галстука-бабочки. Весь привычный гардероб пришлось оставить в отеле, где он остановился ранее, чтобы расплатиться по счету. Лицом Эрни более всего напоминал что-то вынюхивающего хорька, особенно розоватыми слезящимися глазами и длинным висячим носом. Об обманчивости внешности в данном случае речь не шла. Эрни постоянно что-то вынюхивал, с тем чтобы обратить полученную информацию себе на пользу.
Большую часть своих сорока лет он провел в беднейшем районе города, где и родился. Пожалуй, он не был самым умным из тех, кто жил по соседству, но его хитрость и умение с выгодой для себя использовать сложившиеся обстоятельства помогали идти по жизни. Инстинкт, интуиция, как ни назови, иной раз помогали ему ставить на победителя и находить за карточным столом правильную стратегию. Иной раз. Так или иначе, он держался на плаву. Держаться на плаву в этом он видел смысл жизни, и ему это более или менее удавалось. Он числил себя не в удачливых, а в выживающих. Но находились люди, которые ставили ему это в укор.