Возможно, шестеро человек на орбите мечтают об этом же, а может, и не мечтают, а если даже и да, это не имеет значения, пока они выполняют задания и играют свои роли. Чем они с удовольствием и занимаются изо дня в день. Измеряют, насколько крепка их хватка. Спят, обвязанные ремнями и обвешанные датчиками, которые мешают нормально дышать. Сканируют головной мозг. Берут мазки из горла. Втыкают шприцы в натруженные вены. Все это с огромным удовольствием.
Что раздражает:
забывчивость;
вопросы;
церковные колокола, звонящие каждые пятнадцать минут;
заклинившие окна;
лежание без сна;
заложенность носа;
волосы в трубах и фильтрах;
проверка пожарной сигнализации;
бессилие;
мушки перед глазами.
В российском модуле над столом плавает надувной глобус, на стене висит снимок Уральских гор, а также фотографии двух космонавтов Алексея Леонова и Сергея Крикалёва; на столе инструменты, наспех прикрепленные к липучке, вилка в банке из-под консервированного тунца и любительский радиоприемник Романа. Проведя на орбите более двадцати пяти лет и совершив порядка ста пятидесяти тысяч витков, модуль стареет, становится скрипучим и все менее пригодным для полетов. На корпусе корабля появилась трещина. Тоненькая, но удручающая.
Интерьер не имеет ничего общего с ослепительной капиталистической западной мечтой о космосе утилитарная серая громоздкость царит в этом храме долговечных инженерных разработок, наполненном духом прагматичной гениальности. Капсула времени постсоветских лет, последние отголоски ушедшего века. Попытка создать дом, попытка показать: вот пол, а вот потолок, вверху это вон там, попытка бросить вызов пространственности космоса, которая доминирует в прочих модулях и аннулирует понятия верха и низа, правой стороны и левой. Но стремления создать уютную обстановку тщетны, потому что нет и не может быть ничего уютного в стенах-липучках, километрах кабелей и матовом жужжащем свете, да и вообще здесь не как в космосе и не как дома, а скорее как в подземном бункере, который члены экипажа очень полюбили как раз благодаря этим оказавшимся безуспешными усилиям организовать приятный комфортный интерьер.
Сегодня они вшестером ужинают здесь, и Роман с Антоном делятся своими запасами: щавелевым супом, борщом и рассольником, рыбными консервами, оливками, творогом и кубиками подсушенного хлеба.
Неужели наш разговор о том, чтобы оформить станцию в стиле крестьянского дома, был сегодня утром? удивляется Пьетро. Такое ощущение, что минуло то ли две минуты, то ли пять лет. Может, это из-за тайфуна, говорит он. Из-за того, как он скользит под нами, точно древнее чудище.
Антон, который как раз находится возле иллюминатора, инстинктивно смотрит вниз, но тайфуна не видно. Антон не понимает, где они сейчас: вокруг только океан и серебристо-голубая ночь. Лишь различив точку света по правому борту, Антон идентифицирует ее как Тасманию и делает вывод, насколько далеко на юг они продвинулись. Силуэт роботизированной руки корабля рассекает его поле зрения по диагонали.
Нелл достает пакетик медовых сот в шоколадной глазури их с последним грузовым кораблем прислал ей муж, потому что Нелл тосковала по еде, которая хрустит и которую не нужно черпать ложкой; муж отправил ей три пачки, она растягивает лакомство как может, и наслаждение почти затмевает боль от того, что вкуснятина кончается. Остатками сот она делится с другими членами экипажа, говоря себе, что от эгоистичного скопидомства толку все равно нет. За трапезой они беседуют о том, по чему скучают: о свежих пончиках, свежих сливках, жареном картофеле. О сладостях из детства.
Хорошо помню, как школьницей ходила в дагасия, говорит Тиэ. Мы всей толпой неслись туда после уроков, магазин был похож на другой мир входишь и видишь перед собой громадный прилавок с конфетами, они свисают с потолка, теснятся на полках вдоль стен, а аромат какой! Думаю, если пробыть там слишком долго, от него вполне можно потерять сознание. Мы обычно покупали всего по чуть-чуть. Немножко бонтан амэ, немножко ниндзин, пару жвачек-сигареток.
У нас продавали наборы на десять пенсов, говорит Нелл. Если выбирать тщательно, можно было взять одних леденцов. Такого набора хватало на целый день.
«Коровка», говорит Антон, вспоминая о своем сне. «Коровка», вторит Роман.
Это те конфеты, которые мы ели тогда у тебя дома? спрашивает Пьетро. Твоя жена подала их к кофе.
Роман кивает.
Ох уж эти конфеты из сгущенки, комментирует Шон.
Просто объедение, мечтательно вздыхает Пьетро, они были самой вкусной частью обеда. Только не подумай, Роман, что я критикую стряпню твоей жены.
Но фактически ты именно это и делаешь, хмыкает Нелл.
Пригодится для шантажа в случае чего, вполголоса добавляет Тиэ.
А вам не кажется, что Россия перебарщивает с любовью к сгущенке? замечает Шон, который, по обыкновению, вознесся под потолок и висит там, выковыривая из зубов соты.
Ваша проблема в Америке, в пику ему отвечает Роман, в том, что вы добавляете в еду недостаточно сгущенки. И не только ваша это проблема всего остального мира.
По пути к холодильнику Пьетро делает точное сальто вперед. В моем детстве были популярны «Галатине» круглые молочные конфетки, говорит он.