вариантов существования. Ничто из того, что вы когда-либо испытывали, не испытывалось так далеко от поверхности Земли, и о том, что вам предстоит испытать, сейчас можно только догадываться. А еще вы измотаны, как никогда прежде. А еще вы не верите, что оказались в невесомости, не верите, что гнусавые голоса, которыми вы разговариваете, ваши.
Они терпеливо дождались, когда ртутный столб покажет, что давление сравнялось, семь четыре шесть, семь четыре семь. Наконец люк можно было открыть. С трудом оторвав взгляд от манометра, Роман установил ручку, та стала медленно поворачиваться, а с той стороны послышались голоса: готово, ага, все получилось. Преогромная усталость и бессилие, с которыми отворялся люк, контрастировали с головокружительной волной эйфории, захлестывавшей Романа. Захлестывавшей каждого из них. Раздался неуверенный смех, появились лица: Пьетро, дружище; Тиэ, дорогая моя; Антон, брат. Перед ними возник модуль, который они изучили вдоль и поперек во время имитируемых полетов, их тела кое-как переместились в люк, и внезапно они все вшестером заполнили маленькое пространство, точно клубок потрясенной жизни. Шквал рукопожатий и долгих объятий, восклицаний: привет, хеллоу; добро пожаловать, велкам; боже мой; поверить не могу; мы сделали это; вы сделали это; добро пожаловать и с возвращением. Свист. По традиции русского гостеприимства Антон поднес хлеб-соль. На самом деле, конечно, крекеры и соль в кубиках, и тем не менее. Они все угостились.
Так продолжалось лишь несколько мгновений, а затем, еще не успев этого осознать, они уже нацепили гарнитуру и микрофоны, а с экрана на них смотрели сияющие лица близких. Правда, видели они не свои семьи и не свои гостиные на заднем плане, а что-то, что знали по другой жизни и сейчас воспринимали как смутное воспоминание. Они бормотали какие-то фразы, которые тотчас стирались из памяти, обрывочные мысли разлетались в свободном падении, руки и ноги жили какой-то своей жизнью, а зрение затуманивалось от перегрузки. Даже Роман, который уже был здесь дважды, чувствовал себя так. На повторную адаптацию тоже требуется время. Сначала кажется, будто тебя хорошенько отдубасили. Затем ты смотришь в иллюминатор и видишь Землю глыбу турмалина, да нет, дыню, да нет, глаз сиреневое, оранжевое, миндальное, лиловое, белое, пурпурное мятое лакированное великолепие.
Ночью в бредовых снах перед взором Романа крутилась фетровая луна. Ему снился сын, который то страдал, то попадал в беду. Боль вонзалась в лоб топором, и Роман тревожился, что звуки его рвоты мешают остальным спать. Шон в американском сегменте беспокоился из-за того же.
Наутро все абсолютно все было новым. Вынутая из пакетов одежда оказалась мятой, зубные щетки и полотенца для рук пока лежали нераспакованными. Хрустящие новенькие кроссовки болтались на стопах, скукожившихся от плохого кровоснабжения, здесь кровь приливала к верхней части тела, и от этого с лиц не сходило выражение сонного удивления. Казалось, Земля по ту сторону иллюминаторов возникла в этот же день и одновременно являлась прародительницей всего в мире. Их мысли вновь были целомудренными. Тошнота отступила, они чувствовали себя промытыми дочиста. Нелл и Шон, впервые очутившиеся в космосе, учились у Романа искусству передвижения. Твое тело парит, летает, словно ты вовсе не человек! Ты можешь поплавать в воздухе, хотя голова, конечно, пойдет кругом. А пока будешь плыть, повторяй про себя: медленно это плавно, плавно это быстро, медленно это плавно, плавно это быстро. День за днем путы их прежней жизни рвутся одна за другой, и все, чем они являются сейчас, новое изобретение. Так оно и есть, сказал однажды Пьетро Роману, и тот согласился: так оно и есть.
Всего за несколько недель здесь, наверху, человек заметно худеет и бледнеет. Интересно, если бы люди оставались в космосе достаточно долго, принимали бы они в конце концов форму земноводных? гадает Пьетро. Он провел на орбите уже почти шесть месяцев, впереди еще три. С этой раздувшейся головой и чахлым тельцем он ощущает себя головастиком. По мере атрофии тела жизнь напоминает ему о себе все реже. Проголодавшись, он ест, но носовые пазухи заложены настолько, что пища кажется безвкусной, да и вообще настоящего аппетита он не испытывает. Он спит, потому что должен, но сон по большей части чуткий, а не глубокий и крепкий, как на Земле. Такое чувство, будто организм отринул естественные потребности, системы охладились и все ставшие избыточными детали конструкции удалились ради большей эффективности. На фоне замедления и охлаждения тела яснее звучат мысли, похожие на звенящие вдали колокольчики. На орбите отношение к жизни легче, мягче и беззаботнее, и дело не
в том, что мысли теперь другие просто они стали менее многочисленными и более отчетливыми. Они не накрывают лавиной, как раньше. Они приходят, остаются с тобой, пока это в твоих интересах, а потом уходят.
После того как Роман провел в космосе примерно месяц, по ночам ему начала сниться жена. Он испытывал безумное, мучительное желание, пожирая взглядом ее худосочную наготу, белые следы от купальника на загорелой коже, темные волосы под мышками, линии ребер, сомкнутые запястья, вспотевшую от жары грудь. На короткое время мысли о ней озлобляли его, он словно пьянел от страсти. Где-то спустя неделю после одного такого сновидения Роман выходил в открытый космос вместе с Нелл, и на следующую ночь Нелл появилась в его сне. Действие разворачивалось в каком-то не знакомом Роману земном месте, в погруженной во мрак комнате-клетушке, стены которой были обшиты деревянными панелями. Голос Нелл доносился издалека, хотя ее тело прижималось к его. Роман настолько удивился, обнаружив ее рядом с собой, что это повергло его в своего рода экстаз. Где-то поблизости шла вечеринка, звучала музыка, но понять, откуда она раздается, было невозможно. Роман прижимал Нелл к себе, целовал в шею и с трепетом повторял ее имя. И хотя больше он ничего не запомнил, на другой день за завтраком ему было неловко даже смотреть на Нелл.