Всего за 449 руб. Купить полную версию
Кто?! Кулаки сжались, точно он хотел схватить меня за горло, но передумал в последний момент. Кто, Людвиг, и когда просил тебя прокладывать кому-то дорогу, тем более так жалко? Он оскалился уже в лютом бешенстве. Прошло столько голос стал глуше, но клянусь, мой друг, клянусь, лучше бы брат и дальше вопил, ведь то, что он прошептал, было стократ хуже, столько времени, а ты не понял Лучше бы ты просто шел своей! Подальше, еще когда поехал ублажать своего Моцарта! Он сплюнул на пол. Даже раздавленный услышанным, я чуть не сделал ему замечание, но не успел. Лучше бы не возвращался! Перестал воровать у меня! Но ты вернулся и украл все, все до капли, я
Он запнулся, а я к тому времени нашел силы на целое одно движение: вытер глаза. Не стоило, я не был готов к увиденному к слезам гнева, к тому, как они буквально вскипают на ржавых ресницах Каспара. Ноги отяжелели, точно у железного голема; желудок все скручивало. Я накрыл его ладонью, выпрямился, глубоко вздохнул. О, я поныне благословляю ту боль: она помешала чудовищу снова сорваться с цепи, помешало убить Каспара. Я лишь вообразил, как заношу руку, затрещиной сшибаю его с банкетки и ломаю ему шею. В последний раз в подобном гневе я был в тот день 1787 года, когда в моей комнате шел снег. Тогда к услугам моим была уйма того, что я мог разворотить, сейчас ничего, не смел же я оставить братьев в бедламе. И я справился с собой. Сделав несколько вдохов-выдохов, вернул руки за спину. Наши с Каспаром взгляды пересеклись, и я принялся молить, что еще мне оставалось?
Ты да что тебя так мучает? Объясни.
Каспар отвел глаза. Теперь он бегал взглядом по всей моей фигуре, ища то ли самое больное место, то ли продолжение собственных слов. Я тоже не мог говорить: злая отповедь потрясла меня. Чудовище, не находя, с кем расправиться, скребло когтями по моему же сердцу. Какое воровство? Что я украл у него? Пару конфет в детстве: мне как старшему всегда доставалось меньше. Бусину насыщенно-зеленого цвета: мы нашли ее вместе на одной из центральных улиц и не поделили. Дохлую лягушку: ее хотел препарировать Франц. Пустую бонбоньерку с портретом похожей на тебя девушки ведь брат собирался использовать ее как тюрьму для майского жука Я не понимал и поэтому сделал то, что, как с собой ни боролся, делал лучше всего. Я ударил Каспара, просто чуть иначе:
Ну же! Видя, что он молчит, я перевел взгляд на фортепиано. Скажи мне хотя бы так, раз я иначе не понимаю! Я сделал легкий, насмешливый приглашающий жест. Вольный мотив на тему «Прощание с проклятым братцем, которого я бы утопил»! Что-нибудь поживее, си-бемоль мажор! Вперед, ну!
Я сам услышал: уже на втором предложении мой голос задрожал, к концу третьего зарокотал. Как хотелось мне, чтобы рядом была ты, чтобы взяла меня за руку, чтобы сделала вид, что падаешь в обморок, я отвлекся бы, поддался бы хитрости и пощадил бы брата, как щадил меня отец, если вовремя появлялась мать. Но я был один на один со своим чудовищем. С обидой. С болью в желудке.
Импровизируй! рявкнул я и пошел дальше: схватил Каспара за ворот сзади, развернул, словно непослушного щенка, разве что не ткнул в фортепиано носом.
Брат то ли огорошенный самой идеей проклинать меня так, то ли тоже считающий это лучшим выбором, чем плеваться словами, не попытался воспротивиться. Глаза его опять заблестели, на скулы вернулись желваки. Он расправил плечи, отряхиваясь от бесцеремонного прикосновения, мотнул головой, заставляя вихры убраться с крутого лба. Я скрестил руки на груди. Не знаю, что нашло на меня но я хотел, нет, жаждал услышать эту мелодию. Мелодию ненависти ко мне же, мелодию брани вслед, мелодию, которая наконец приоткроет для меня завесу над этой дурной душой. Каспар сидел без движения несколько секунд. Наконец он занес над инструментом пальцы широкие, совсем как у отца поросшие на фалангах волосами. Тут я очнулся. И мне стало страшно.
Я вспомнил, как играл душу Моцарта и как мрачно потом говорил об этом выкидыше юношеской обиды Сальери; вспомнил, что Моцарт умер так рано. Нелепо, но я усомнился: не я ли проклял его, не проклянет ли Каспар меня? Я подумал смалодушничать остановить его, даже попросить прощения, пусть и не понимал за что и считал, что извиняться должен он. Я не успел. Не было и нужды. Потому ведь я и зову это ударом, потому и стыжусь до сих пор. В глубине души я знал, чем все кончится.
Каспар не сыграл ни аккорда руки его свело судорогой. Какое-то время они тряслись в воздухе тусклыми призраками, сжимались, разжимались. Хотя тот, кто прежде унижал его, храпел в другом конце дома, брат дышал все чаще. Плечи вновь сутулились, сильнее с каждой секундой, дрожали губы. Наконец, сдавленно зарычав, он ударил по клавишам кулаками раз, другой, третий, и инструмент завыл с ним в унисон.
Не могу. Не могу! Не могу!!!
Он согнулся, стал рвать на себе волосы и я услышал страшный всхлип, напоминающий скорее хрип висельника. А потом я сделал то, чего никогда не позволял себе, о чем даже не думал: снова сжал его плечи, привлек к себе и обнял. Я поступил по наитию; уже подаваясь ближе, ждал, что он вырвется, оттолкнет меня, осыплет бранью, но он обмяк и обхватил меня в ответ, уткнулся мокрым лицом куда-то мне в живот. Он трясся и продолжал всхлипывать. Дрожащие руки точно пытались сломать мне спину. Я ждал. Чудовище испугалось и притихло, отползло подальше. Мы оба наконец все поняли.
Я годами ждал, зашептал наконец Каспар, голос его совсем ослаб, что он вот-вот начнет по-настоящему учить и меня. Возить на концерты. Проводить со мной целые часы. И уж я-то его не разочарую Он то ли усмехнулся, то ли закашлялся. Я опустил похолодевшую руку на его рыжие вихры. А он все не вспоминал обо мне Плечи дрогнули. О ком угодно, но не обо мне. Конечно, меня не за что было ненавидеть, как Нико; мной не за что было восхищаться, как тобой Он поднял подбородок. Я скорее отвел взгляд. Как же мне хотелось порой быть кем-то из вас, кем угодно но еще больше хотелось, чтобы ты наконец исчез, оставил нас в покое, и тогда, может быть он вздохнул, я займу твое место. А ты подвел его, и почему-то он разочаровался разом в нас обоих. Людвиг Он встряхнул меня. Людвиг, он обозвал меня бездонной бочкой, хотя Моцарт выгнал тебя! Бездарностью, хотя это ты не стал гением! Я слышал в тот вечер Я глянул на него. Глаза горели, но гнева все не было, одно страдание. И вот. Он даже не дал мне шанса. Это из-за тебя.
Я все стоял, опустив руку на его голову она была как раскаленный камень. У Каспара поднимался жар, но не тот, который следовало сбивать. Я понимал это, как понимал, что мы должны были поговорить давно. А ведь брат прав. После той поездки отец окончательно оставил возню с кем-либо из нас. Я сам ожидал, что следующим мучеником будет Каспар, но следующим не стал никто. И в глубине души я догадывался: дело не только в матери, со смертью которой отец лишился большей части духовных и нравственных сил.
А ведь вновь заговорил Каспар; мне уже хотелось зажать уши, убежать, я все время понимал: с тобой еще и что-то не так, ты пропащий Я едва не одернул его, но тут он облил меня ледяной водой: Ты разговариваешь сам с собой в комнате повторяешь во сне странное слово вихта? ветка? пялишься в пустоту и улыбаешься, как умалишенный. Так за что он выбрал тебя? Голос его чуть окреп, зазвенел. За что тебя выбрали те, кто раздает таланты? И кто, кто дал тебе силы победить отца в том, что Каспар отстранился. Медленно поднял кисти к груди. Показал мне пустые ладони. Что он выбивал из нас? Он опустил руки. Ты сочиняешь, Людвиг. Сочиняешь смело, по любому поводу, грязновато, но по-настоящему. Дрожащая улыбка коснулась его губ. Как ты победил? Я тоже хочу, но руки трясутся каждый раз, стоит попробовать, нет, даже подумать о