Всего за 449 руб. Купить полную версию
В тот день, впрочем, у меня не было времени долго терзаться и остужать рассудок. Ведь до того, как чудовище внутри меня принялось целовать твои пальцы, мы говорили о том, что не терпело отлагательств.
Было раннее утро, отъезд предстоял завтра. На план мне хватило шести визитов, занявших время лишь до обеда. Все удалось. Оказывается, я умел говорить убедительно или просто немыслимым образом стяжал доверие друзей, которое теперь трудно было бы попрать. Все они, наоборот, поддержали меня. Оставалось одно.
Когда я вернулся в дом, по нему раскатывался свистящий отцовский храп. Николаус, как обычно, трудился с зари; Каспара же я нашел в музыкальной комнате. Каспар сидел за фортепиано, но не играл, глядел куда-то на пустой пюпитр. Глаза отстраненно блестели; широкая спина горбилась. Из-за сутулой позы он казался еще ниже, а из-за сгущенного шторами полумрака и рыжести облитым ржавчиной. Едва ли он был в добром расположении духа. Как, впрочем, и всегда.
Здравствуй, сказал я первым: выбора не было.
Голову брат повернул медленно и совсем чуть-чуть скорее мазнул по моей приближающейся фигуре взглядом, чем действительно посмотрел.
Сейчас мое время, не размениваясь на ответное приветствие, бросил он.
Понять его я мог: прежде мы сталкивались лбами в борьбе за единственный в новом, нищем доме инструмент. Времена, когда у каждого был свой, канули в лету, но в последние месяцы я не жалел об этом, обещая себе хорошее фортепиано в Вене. Сейчас я постарался не придавать значения интонации Каспара: подошел, остановился над ним, сложил руки за спиной и обхватил правое запястье левым. Я надеялся, что не сорвусь, куда бы наш разговор ни повернул и в какой бы тональности ни продолжился. Эту позу я часто принимал, чтобы овладеть собой.
Скоро оно все будет твоим. Но сейчас мне нужно с тобой попрощаться.
Я сам не осознал, как вместо «поговорить» выбрал это слово, и раскаялся, стоило увидеть на лице брата желчную, кривую улыбку.
А. То есть ты освобождаешь меня от необходимости провожать тебя с ранья и махать платком? Благодарю.
Я действительно собирался уезжать на рассвете, привычным транспортом. В этот раз мною руководила не только экономия: никто лучше почтовых кучеров не умел петлять по дорогам, избегая встреч с солдатами и риска попасть под обстрел. Мирный берег Рейна стал непредсказуемым. Там и тут разбивались лагеря, там и тут шныряли лазутчики. До грабежей не доходило, но кого угодно могли остановить, начать задавать скользкие вопросы о политических взглядах и провоцировать. Покидать Бонн нужно было осторожно.
Разумеется, я без тебя обойдусь, высыпайся. Я надеялся его умаслить, но он процедил сквозь зубы:
Обойдешься. Ну конечно. Смертные и не провожают богов на Олимп
Каспар, быстро, но еще спокойно оборвал я. Меня злило, что он цепляется к словам; злила кривая улыбка и дрожащие ямочки на поросших рыжим пухом щеках. Но я дал себе обещание все стерпеть. В таком случае бог пришел к своему брату, который может считать себя кем угодно я помедлил, дождавшись, пока он поднимет взгляд, с просьбой. И она для меня очень важна.
По крайней мере, я удивил его: ненастные глаза блеснули любопытством. Каспар даже хотел привстать, но тут же, наоборот, плотнее уселся на банкетку. Он жевал губы, будто размышляя, уронить достоинство до прямого вопроса или просто подождать, и я избавил его от выбора, сказав:
Я оставляю нескольких учеников и учениц. Все это дети чиновников, которые не могут покинуть город. Друзья Брейнингов и графа Вальдштейна, их кузины и племянники, с некоторыми я успел только договориться
И бросаешь, припечатал Каспар. Впрочем, он был прав.
Бросаю. Чего совершенно не хочу. Поэтому я помедлил и перешел наконец к главному, я сказал им, что, возможно, ты согласишься меня заменить.
Повисла тишина: я решил взять паузу на случай, если меня сразу осадят, а Каспар то ли не верил услышанному, то ли потерял дар речи. Он смотрел на меня снизу вверх, и сколько ни тянулись секунды, я не мог прочитать его взгляд. Там был не совсем гнев, не совсем отвращение скорее, досадливое недоумение. Брат перестал жевать губы, приоткрыл рот, отчего вид его стал вдруг беззащитным, юным. Ему едва исполнилось восемнадцать порой я забывал об этом. С опозданием я понял: он смутился. И, вероятно, испугался.
Ты хороший педагог, тихо продолжил я, не слишком, впрочем, понимая, чем подкрепить слова: учеников у Каспара не было. Я имею в виду твое виденье музыки, понимание. Я помню не хотелось ковырять нарывы, портившие нам отношения годами, но в них таился весомый аргумент, в партитурах, которые ты брал были твои исправления. Мне показывали издатели поразительно, говорили мы о его воровстве, а глаза отводил я, неважно. Это были меткие исправления. Некоторые я принял к сведению.
Каспар молчал. Рот он закрыл, собрался, а мрак в глазах словно сгустился. Ни тени раскаяния, ни тени гнева, только ожидание. Мне было что добавить. Я продолжил:
Я не давал никаких обещаний за тебя. Сказал, что лишь попрошу, а ты сам напишешь ответы или нанесешь визиты. Я оставлю тебе список, ты почти всех знаешь. Они бывают в капелле, были с нами на балете у Вальдштейна Невольно я зачастил. Все зависит только от тебя! Я не заставляю! Я просто
«Мне кажется, это твое призвание, у тебя получится, и ты будешь радоваться, видя их результаты». Но скажи я такое брат бы расхохотался или даже ударил меня, поинтересовавшись, с чего я возомнил себя знатоком его души. И я закончил иначе:
Я очень хочу, чтобы уроки отвлекали от новостей и приносили радость вам всем. И деньги тебе, конечно. Вряд ли ты захочешь дальше зависеть от заработков Нико и пособия отца, а что касается оркестра я вздохнул, курфюрста сейчас это не волнует. Он уезжает. Часть музыкантов просто распустят. Герру Нефе уже сократили жалование, а мне в Вену будут посылать буквально крохи меценатской помощи, и даже их я выпросил лишь на условии, что когда-нибудь вернусь и займу тут должность[44].
С каждым витком скорее родительского, чем братского монолога я чувствовал себя все глупее и неуютнее под пробирающим до костей взглядом. Наконец риторика моя иссякла, и я почти умоляюще спросил:
Так что скажешь?
Глаза брата блеснули ярче и показалось, что вместо ответа мне прилетит в живот кулак. Мы никогда не дрались, тычки и тумаки он позволял себе только с Нико, но даже это быстро бросил, начал держаться с нами обоими скорее как с двумя жирными слизнями, ползающими по его дому, но по нелепой случайности не подлежащими убийству. Но сейчас видя на скулах Каспара желваки и слыша слабый скрип его зубов я действительно опасался удара. Впрочем, брат остался сидеть на банкетке, даже устроился вальяжнее: поставил на застонавшие клавиши фортепиано локоть, подпер подбородок ладонью.
Думаю, ты доволен собой, наконец изрек он. Я вздрогнул.
О чем ты?..
Отправишься в новую жизнь, бросив мне кость Губы скривились. Очаровательное благородство. В этом весь ты.
Правую руку пронзила боль: я стиснул ее левой так, будто хотел сломать, даже начал выворачивать Я одернул себя, не дал дрогнуть ни одной мышце. Нет, нет
Каспар, я не бросаю тебе кость, а прошу помощи, повторил я робко, разжимая пальцы. Выдержка все же мне изменила, я нахмурился и добавил: И напомню еще раз, что уезжаю не в свою новую жизнь, а строить ее для нас. Каспар молчал. Я, вздохнув, продолжил: Нам всем будет лучше в Вене. Мы все заслуживаем большего. И я очень постараюсь, чтобы
ДА КТО ТЕБЯ ПРОСИЛ? взревел вдруг Каспар, резко распрямляясь, и от его крика, кажется, зашевелились мои волосы. Какого дьявола? КАКОГО?
Я подавился: продолжение застряло в самой глотке, упало еще ниже и, скрутив желудок, заставило меня закашляться. Я согнулся такие были спазмы. Выступили слезы, но и сквозь них я видел горящий взгляд брата. Наши лица теперь, из-за моей позы, оказались почти вровень. Каспар кричал, все кричал: