Щербакова Елена Евгеньевна - Дневники стр 3.

 Это очень грустно. Но давай не будем об этом. Смотри, на башне часы стоят. Почему ж их не ремонтируют?

 Не умеют. Нет старых мастеров, которые знали секрет.

 А хотелось, чтоб и эти часы ходили.

Я взглянула вверх на башню и опять увидела веселящихся бабочек.

 Но пора домой. Пойдём, посидим на детской площадке, съедим мороженое.

На площадке с резным деревянным мишкой, где качели, сидеть и слушать музыку с телефона у нас со Славой стало традицией. Деревянный мишка стоял к нам боком и напоминал старенькую бабушку, которая смотрит телевизор. Я вспомнила, как однажды Слава мне сказал: «Сам я из Домодедово». Когда он говорил это, то казался сказочным Иваном Царевичем из волшебного царства Домодедово, который может выручить в трудной ситуации. А иной раз просто оказаться добряком, как Дед Мороз, живущий в деревянной избушке, который режет для детей деревянные игрушки и раздаёт их. Слава тоже любит что-нибудь дарить: то конфеты, то сувенир. А это ведь внимание. Малость, а приятная, так отношения складываются. Вот и этот забавный деревянный мишка на детской площадке напоминает добрую сказку.

«Интересно, наверное, быть резчиком,  думаю я,  они, видно, умеют хорошо чистить картошку. Привычка такая от резки по дереву». Откуда-то появилась побочная мысль.

25.08.11

* * *

Прошла уже неделя. А цветы, подаренные Славой, зелёные астры, всё стоят как нетронутые. Они живые, как и сама жизнь. С того времени, как мы стали ходить на кладбище, моя комната наполнилась каким-то духом, духом прошлого, скорей всего, его иллюзиями. Снова вспоминаю слова Э. Золя: «Прошлое кладбище иллюзий»,  и теперь я будто в новом мире. В мире тихого, размеренного творчества, где ангел, спорхнувший с каменной могилы, мне шепчет: «Всё хорошо, ты молодец. Ты ещё не знаешь, какая ты молодец!»

26.08.11

Бог напитал, никто не видал

 Плитку кладут.  Стояла я удивлённая у метро, когда мы встретились со Славой, чтобы отправиться в монастырь.

 Да. Это предложение Собянина. Порядок во всём городе наводят.

 И правильно.

Я невольно вспомнила одного парня, как он рассказывал, что кладёт плитку в монастыре. Это святое дело работать в монастыре. Оно всегда поддерживает, особенно когда в доме несогласные.

У Дениса часто дома ругались.

 Вот снова его корми, скотина ты такая ненасытная. Когда это закончится? Весь в отца пошёл!

 Что ты, мам, недовольная? Ты же с отчимом живёшь. Отца нет.

 Да я на тебя смотрю, и сердце кровью обливается! Ну куда с тобой? Эх! Горе одно только.

 Ты что на меня кричишь?! Вот, видала?

Денис вынул нож из стола и взмахнул им, угрожая матери.

 Вот ты как, только ругаешь меня в ответ. Да ладно, я помолчу.

 Вот и молчи. Я отчиму ничего не говорю. Хотя вы с ним перешёптываетесь обо мне. А я вам ничего плохого не сделал.

 Хоть бы ты сгинул!

 Вот ты опять из кильки суп сварила. А я её ненавижу.

 Да тебя не прокормишь. Шёл бы ты на все четыре стороны.

Денис повесил голову. Есть ему больше не хотелось. Мать испортила настроение и аппетит.

«Ну за что она меня ругает? За что я такой нескладный? Может, помолиться надо?»  думал Денис.

Он собрал длинные волосы в хвост, посмотрел на крестик и тихо ушёл.

«Почему,  думал Денис,  когда я стал взрослым и начал работать, я почувствовал свою вину? Будто чем больше живёшь на свете, тем греховнее. Может, я заблудился в своей жизни? Вот и сейчас: нашёл работу в церкви и домой хлеб приношу каждый день, да матушка всё равно ругает. Непутёвый я какой-то. А в церкви мне хорошо. Особенно после работы, когда обедаем. А батюшка! Как он говорит, как говорит! Любой грех забудешь».

Денис шёл на подворье монастыря в Коломенское, где с небольшой бригадой вольнонаёмных рабочих меняли мостовую, отбивали старый камень.

«Сколько лет пролежал камень,  думал Денис,  не одно поколение проходило. Подумаешь и испугаешься, какая это работа класть мостовую. Другим и уму непостижимо, а с батюшкой-то просто. Вот и сейчас иду, будто кто смеётся надо мной. Неужели столько бесов вокруг, а начну работать и успокоюсь».

Работники уже ждали у подсобного помещения, когда его откроют и выдадут инструменты. Батюшка закончил утреннюю службу и спешил к ребятам. Это был высокий, дородный мужчина, крепкий и широкоплечий.

 С божьим словом легко делается,  говорил он как-то умиротворяющее, что придавало силу.

 Сегодня Иванов день. В деревне все траву дёргают, в поле выходят, это большой праздник. А у нас тоже своя работа. Хоть и не трава.

Ребята начали отбивать камень. И работа пошла.

 Бог всё видит, какие вы, и зачтёт вашу помощь,  сказал батюшка.

 Отец Сергий,  спросил Денис,  а почему мне кажется, что я сильно грешен?

 Это искупить надо свой грех, покаяться. И со временем пройдёт. То, что вы делаете в помощь церкви,  это святое дело. А мы церковь будем строить. Вы можете заказать кирпич со своими именами, и его заложат при строительстве.

 Так мне заказать кирпич со своим именем?  спросил Денис.

 Воля ваша, а помощь Божья.

Денис перекрестился. Работники продолжали долбить мостовую. Денис поторопился за ними. Почувствовал большой прилив сил.

Был тёплый июльский день. На небе ни облачка. И ничто не мешало работать: ни дождь, ни жара. Казалось, за стенами монастыря Денис попал под защитное крыло доверия и надежды. Он не думал ни о деньгах, о которых часто жаловалась мать и которых ему вечно не хватало, ни о еде, которой всегда казалось мало. Буханка хлеба после обеда была единственным его подкреплением. На душе у Дениса было всё же легко и беззаботно. И он думал, что святое дело всегда и обогреет, и накормит, даже малым.

27.08.11

Белая богиня

 Пойдём, посмотрим Белую богиню. Мы как-то замечали уже её. А я ведь, знаешь, и есть Белая богиня,  сказала я Славе, когда мы уходили из некрополя.  Это мой шифр таинства. Суммарное число рождения. Оно чётное, десять. Значит, я Белая богиня. У каждого смертного свой шифр таинства. Это его число рождения и смерти.

 Как ни странно, но это одному только Богу известно.

В сумраке кладбища, среди древоподобных масонских крестов, мы прошли к усыпальнице, куда едва проникали лучи солнца. Там и стояла Белая богиня, играющая со львом.

 Вот она, Грация, богиня веселья и красоты. Она вдохновляет к искусству. У славян она Елена Прекрасная.

 Ты так думаешь, кому же она стоит?

 Имени нет.

 Там похоронена вечность,  сказал Слава.

Тут я заметила, что эта греческая богиня, с обнажённой грудью и полуразрушенная, напоминает мою разбитую статуэтку греческой нимфы. И я сказала:

 Хотелось, чтоб и моя разбитая статуэтка тоже ушла в вечность.

 О чём ты? Я ничего не знаю,  сказал Слава, и я начала свой рассказ.

Я всегда смотрела на неё с каким-то благоговением. Это был гипсовый бюстик гречанки в тунике, обвитой лозой роз, и с венком на голове. Маленькие розочки впились в волнистые волосы и заплелись в кудель. Эта гетера казалась верхом совершенства: тонкий прямой носик, глаза с поволокой и полураскрытый маленький ротик она, казалось, будто изнывает от жары длинная лебяжья шея, повёрнутая и чуть склонённая набок и одна обнажённая грудь с соском, напоминающая вишенку. «Идеал, божественная красота, гетера, искусство, достижения»,  думала я, когда смотрела на этот бюстик, стоявший на полке. И комната наполнялась какой-то эстетической строгостью.

Её отдала мне мама.

 Это кто, Елена Прекрасная?  спросила я.

 Нет, просто греческая нимфа.

Я вспомнила своего деда, который был художником, и подумала, что надо самой овладеть каким-нибудь искусством, и спросила:

 Откуда она у нас?

 Она старинная. Какие-то печати стоят на ней иностранные. А купил её папа случайно в электричке у пьяницы за три рубля.

 Странно, откуда она была у пьяницы?

В детстве я зачитывалась греческими мифами. Они для меня казались удивительными приключениями, которые впечатляли, будили фантазии и размышления. «Какие же люди были в древние века?  думала я.  Они были трудяги и любили красоту».