Иванов Антон Давидович - «Искатели сокровищ» и другие истории семейства Бэстейбл стр 9.

Потом мы сидели на ступеньке каменной лестницы и ждали. Там сильно сквозило, а человек из стеклянной будки таращился на нас так, будто бы это не он, а мы музейные экспонаты. Ждать пришлось долго. Наконец сверху спустился мальчик.

 Редактор принять вас не может. Изложите, пожалуйста, письменно, что вам надо,  сказал он нам и усмехнулся.

Мне захотелось врезать ему по башке, но Ноэль смиренно изрёк:

 Хорошо. Изложу, если дадите мне ручку, бумагу и конверт.

Мальчик ответил, что лучше послать бумагу по почте. Однако у Ноэля есть одно скверное качество: он малость упрям. И он твёрдо так произнёс:

 Нет уж, я изложу всё сейчас.

Тут и я его поддержал:

 Между прочим, почтовые марки последнее время сильно подорожали.

Мальчик широко улыбнулся. А человек из стеклянной будки снабдил нас листком бумаги и ручкой. Ноэль принялся излагать. Освальд пишет лучше, но Ноэль захотел сам. Трудился он очень долго, очень чернильно и кляксово.

Он облизал хорошенько клеевую полоску на конверте, чтобы мальчик, пока поднимается, не смог прочитать послание, а снаружи ещё написал: «Очень личное».

Зря старается, подумалось мне, однако через минуту ухмыляющийся мальчишка снова возник перед нами и уважительно произнёс:

 Редактор пригласил вас подняться.

И мы двинулись наверх. Миновали множество ступеней, коридоров, странного гула, непонятного буханья и необычного запаха. Мальчик, который стал теперь жутко вежливым, объяснил нам, что запах распространяет типографская краска, а бухают и гудят печатные машины.

После хитросплетения шумных коридоров мы оказались у двери, возле которой мальчик остановился, чтобы открыть её и пропустить нас внутрь.

Это была большая комната. На полу лежал сине-красный ковёр. В камине ревел огонь, словно в зимнюю стужу, хотя стоял лишь октябрь. Огромный письменный стол с множеством ящиков был завален бумагами, совсем как в кабинете отца.

За столом мы увидели джентльмена, светлоглазого и светловолосого. Слишком молодого для должности редактора, куда моложе нашего отца. Похоже, он сильно устал и выглядел таким сонным, будто поднялся в жуткую рань, однако лицо у него было доброе и нам понравилось.

Освальд решил, что они попали к умному человеку. А Освальд обычно умеет распознавать характер людей по их лицам.

 Итак,  начал редактор,  вы друзья миссис Лесли?

 Полагаю, что вправе считаться ими. Она ведь дала нам по шиллингу и пожелала доброй охоты,  ответил Ноэль.

 «Доброй охоты»?  внимательно оглядел нас редактор.  Ну а поэт из вас кто?

Теряюсь в догадках, какие вообще у него могли быть сомнения на сей счёт? Освальд ведь выглядит достаточно взрослым и мужественным для своих лет. Но не показывать же, что обиделся. И я просто ответил:

 Вот он. Видите моего брата Ноэля? Он поэт.

Ноэль побледнел. Иногда он до ужаса похож на испуганную девчонку. Редактор велел нам сесть, взял у Ноэля его стихи и углубился в чтение.

Ноэль делался всё бледней и бледней. Я уже испугался. Не хватало ещё, чтобы он сейчас грохнулся в обморок. Однажды именно так и случилось, когда я держал его руку под холодной водой, после того как случайно засадил в неё стамеской.

Ознакомившись с первым стихотворением (про жука), редактор вскочил из кресла и встал к нам спиной. Не очень-то вежливо, на мой взгляд, однако, по мнению Ноэля, он повёл себя точь-в-точь как герои книг, когда хотят скрыть охвативший их шквал эмоций.

В результате он прочитал все стихи, а потом сказал:

 Мне очень нравятся ваши опусы, юноша, и я предлагаю вам за них Дайте-ка подумать, сколько мне заплатить

 Сколько можете, и побольше,  прорезался голос у бледного Ноэля.  Дело в том, что мне нужно ужасно много. Мы ведь должны восстановить утраченное состояние дома Бэстейблов.

Редактор нацепил очки, пристально нас оглядел и снова устроился за столом.

 Превосходный замысел,  похвалил он.  Расскажи мне, как он у тебя зародился. Кстати, вы чай уже пили? А то я как раз послал за ним.

И он позвонил в колокольчик. Тут же явился давешний мальчишка с подносом, на котором стояли чайник, толстостенная чашка, блюдце и всё такое прочее, что полагается к чаю.

Редактор велел принести ещё один поднос нам. И мы стали пить чай с редактором «Дейли рекордера». Полагаю, Ноэль очень гордился собой, но это мне пришло в голову только потом. Редактор нас много о чём расспрашивал, и мы ему многое рассказали, но, конечно, я предпочёл умолчать о некоторых обстоятельствах, наведших нас на мысль, что состояние семьи требуется восстановить. Как-никак мы были с ним не настолько знакомы.

Спустя полчаса, когда мы собрались уходить, он объявил:

 Дорогой мой поэт, я напечатаю все твои стихи. А теперь ответь мне, сколько, по-твоему, они стоят?

 Не знаю,  честно сознался Ноэль.  Понимаете, я писал их не для продажи.

 А зачем же тогда?  задал новый вопрос редактор.

Ноэль сказал, что не представляет себе. Надо думать, ему просто хотелось.

 Искусство для искусства?  подхватил редактор, и у него сделался такой восхищённый вид, будто Ноэль сказал что-то ужасно умное.  Как думаешь, гинея[13] ответит твоим ожиданиям?

Мне приходилось, конечно, читать о людях, которые теряли от неожиданности дар речи, немели от сильных эмоций, каменели от потрясения, но я не представлял себе, до чего глупо они при этом выглядят, пока не увидел, как Ноэль с отвисшей челюстью таращится на редактора.

Брат мой сперва покраснел, потом побелел, затем весь зарделся так густо, будто на лице его, как на палитре, изо всех сил растирали алую краску, а после и вовсе побагровел. И поскольку он стал нем как рыба, в дело пришлось вступить Освальду:

 Смею думать, что да.

И тогда редактор вручил Ноэлю один соверен[14] плюс один шиллинг. Потом он пожал нам обоим руки, а Ноэля ещё хлопнул ободряюще по спине со словами:

 Ну, старина, вот и твоя первая гинея. Уверен, она будет не последней. Возвращайся домой, а лет через десять принеси мне ещё стихов. Только не раньше. Понял? Те, что ты дал сейчас, мне очень понравились, и я их принял, хотя наша газета стихов не печатает. Придётся опубликовать их в другой, где у меня есть знакомые.

 А что печатаете вы?  поинтересовался я. Отец читает «Дейли кроникл», и я ни малейшего представления не имел, какова из себя эта «Дейли рекордер». Выбрали-то мы её исключительно из-за шикарного офиса и часов с подсветкой снаружи.

 Новости. Скучные статьи. И всякую всячину про именитые персоны,  начал объяснять редактор.  Кстати, не знаком ли вам кто-нибудь именитый?

 А что такое «именитый»?  уточнил Ноэль.

 Ну королева. Принцы. Люди с титулами. А ещё писатели, актёры, певцы. Словом, известные личности, которые делают что-нибудь умное и хорошее или, наоборот, нехорошее, неумное и злое.

 Среди моих знакомых нет никого злого или нехорошего,  начал Освальд, внутренне сожалея, что не водил знакомства с Диком Тёрпином или Клодом Дювалем, а значит, лишён возможности рассказать редактору что-нибудь занятное про них.  Но я знаю одного титулованного. Это лорд Тоттенхэм.

 Этот сумасшедший старый протекционист?[15] Откуда ты его знаешь?

 Ну, мы не то чтобы его знаем,  объяснил Освальд.  Просто он каждый день в три часа прогуливается по пустоши в Блэкхите. Шагает широко, что твой великан. В чёрном плаще, как у лорда Теннисона[16]. И этот плащ будто летит за ним, а он на ходу ведёт сам с собой беседы.

 И что же это за беседы?  Редактор снова сел за стол, вертя в руке синий карандаш.

 Мы только раз оказались достаточно близко, чтобы расслышать. «Проклятье страны, сэр!  сказал он тогда.  Разруха и запустение, сэр!» И припустил дальше, колошматя по кустам тростью, будто рубил головы лютых врагов.