Всего за 149 руб. Купить полную версию
Опять наступила тишина, опять были слышны только часы и скрип лип под окном, но эта тишина уже не казалась родной, и укрывающей, она была тревожной, колючей, напрягающей. Фёдор понял, что они подошли к тому моменту, когда уже пора, когда не нужно медлить, или момент уйдёт и станет поздно.
Поздно не потому, что не сделать, поздно потому, что между ними что-то станет, станет что-то чужое, мерзкое, нехорошее. И это что-то сломает их только зарождавшееся чувство, их привязанность и благодарность, их деликатность и смущение, их радость обретения и жалость друг к другу. Сломает и уйдёт. Оставит что-то плохое, что не даст им сделать. И они не смогут. Поэтому нужно делать. Нужно делать сейчас.
Люба как будто почувствовала Федь, уже пора наверное, вон и солнышко нас приветствует, словно счастливого пути желает.
Да, пожалуй, Фёдор поднялся, привстал на цыпочки, потянулся.
Подожди, подожди Федя, ты только ответь. Ты ведь будешь знать про это всё, а я, я буду знать? похоже Любушка задала самый главный для себя вопрос.
Фёдор замер на месте Нет, ты знать не будешь. он внимательно глядел на неё но не тревожься, я расскажу тебе потом. Позже.
Потом, это когда? Когда мне будет сколько? Любу это всерьез заинтересовало, она волновалась, и пристально глядя на Фёдора, нервничая, покусывала губу И потом, ты будешь рядом? Ты будешь со мною, ты не бросишь меня?
Да. Буду рядом. И да, я обещаю, что не брошу тебя. И да, скажу. Но когда не знаю. Ведь ты должна быть готова. Подумай сама, подходит к тебе парень и рассказывает, как всё вышло, как было на самом деле, тяжело поверить, правда?
Ну да, фантастика. Люба тоже встала с дивана И ещё, может дашь мне что-нибудь одеться, а то в этой тоге не очень-то удобно. Да и в туалет надо, еле терплю, удобства на улице?
Нет, в доме, туалет в той комнате, в углу.
Септик?
Нет, овраг на краю участка.
Ну тогда, что-нибудь найди напялить на бедное женское тело, и всё, можно начинать, не смотря на несколько дурашливый тон было видно, что Любушка волнуется.
Фёдору немного устыдился, подошёл к шкафу, начал перекладывать свои вещи, пытаясь найти, что-либо подходящее, но что тут найдешь, он метр восемьдесят восемь, она метр семьдесят, он пятьдесят четвёртый, она наверное сорок восьмой, и как тут разойтись?
Тут он вспомнил про страйкболистов, что приезжали регулярно из Нижнего, погонять по здешним заброшенным колхозным фермам. Вещи, амуницию, всё здесь оставляли, с собой забирали только связь и оружие. А что, удобно, баба Нюра перестирает, перегладит и Фёдору принесет. И ей копеечка, и им возюкаться не нужно.
Сунулся в чулан, вытащил с верхней полки рюкзак, другой, ага, вот они Ларенкова, Устюгова, Денисова, все девчонки под Любочкину стать, сейчас и выберем
Минут через десять Любаша в берцах и натовском камуфляже, стояла смущенно улыбаясь и протягивая руки Я готова, страшно только немного.
Фёдор протянул ей свои, они взялись за руки, и глядя друг другу в глаза почти одновременно сказали: Господи, мы готовы.
Фёдор немного помолчав добавил И пусть свершится Твоя Господи Воля, а не наша
Мир вокруг изменился, стал вязким и тёплым, потом горячим, и вот ослепительный свет залил всё кругом, глазам стало некомфортно, и последнее что Фёдор увидел были испуганные и участливые Любины глаза
Через мгновение в комнате никого не было, а на полу рядышком лежали два камуфляжа: натовская флора и российская цифра.
Глава 3. 1973. Первое сентября первые проколы.
Вначале был Покой. Покой был полным и безбрежным. Покой лелеял и баюкал. Спокойствие и Любовь, от него исходившие, были безконечны, и для совершенства Покой ни в чем не нуждался. Всего было в избытке. Он был совершенен и самодостаточен. Как огромный океан, не имеющий начала и конца. И ничего более не требовалось. Но где-то что-то пошло не так, и появилось сознание. Оно долго металось, искало за что бы зацепиться, и, уже почти отчаявшись, обнаружило Радость. Приняв её в себя, оно возликовало и было затоплено всепроникающим ликующим Светом, и только после этого появился Звук. Вначале робкий, несмелый, он потихоньку креп, выделялся в отдельные сгустки, и вдруг стал распадаться на составляющие, образовывать слоги, которые пытались слаживаться в слова, и наконец родились первые:
Федечка, сыночек, вставай, ласковый, нежный, но настойчивый голос прервал состояние покоя, и Фёдор понял пора просыпаться.
Он медленно, очень медленно открыл глаза.
Мама молодая, очень красивая, добрая и ласковая, склонившись, гладила его по голове. Его любимая мамочка была живой и здоровой. Она смотрела и улыбалась, радуясь за своего сына, за своего первенца.
Вставай Федечка, первое сентября, сегодня в школу, ты помнишь?
Мамочка, мама, моя мамочка, ещё не осознав полностью с ним произошедшее, и где он находится, и как такое стало возможным, Фёдор обнял мать руками за шею и притянул к себе: Мамочка, милая моя мамочка, я тебя так сильно люблю, сильно сильно.
Мгновение спустя он стал целовать её, куда мог попасть: в щеки, в лоб, в волосы. Та, смеясь, пыталась увернуться, но Фёдор не отпускал, сильнее сжимая руки на затылке и притягивая к себе. Наконец она вырвалась, вроде даже слегка смущаясь: Федька, ну ты что? Что с тобой, Феденька?
Но сама была довольна, Фёдор видел это, а она ещё раз улыбнулась: Ты чем завтракать будешь, хочешь картошки жареной, или яичницу?
И то и другое буду, и побольше, есть хотелось, словно марш бросок на полсотни кэмэ отмотал. Мать с удивлением покачала головой, и чему-то своему улыбаясь, вышла из комнаты. А Фёдор блаженно вытянувшись, закинул руки за голову:
Ну вот я и дома
Прочитав наскоро правило батюшки Серафима, и добавив молитвы об убиенных младенцах и за упокой всех православных, Фёдор вышел во двор. От увиденного сразу стало неприятно. Царившая вокруг разруха поразила, и хотя он не помнил, как там, в то время было, увиденное совсем не понравилось.
Просевший штакетник забора. Летняя кухня времянка с завалившимся углом. Следы огромной лужи, уже высохшей, в углу участка. Туалет, то бишь отхожее место набок, полнёхонько, пора новую яму копать. Всё как-то не прибрано, замусорено, словно бомжи какие-то, алкаши, здесь живут, а не люди. Фёдор обошел участок по периметру, ничего хорошего не увидел. Сарайчика мало мальского и то нет, огород запущен, лишь трава бурьян. Деревья, правда фруктовые имеются, пара абрикос, две яблоньки, вдоль забора с улицы пяток вишен, два грецких ореха. Во дворе, вдоль внутренней стороны забора заросли малины и смородины. Всё запущено. Мда уж, не особо.
На обратном пути подошел к самодельному турнику. Две пятьдесят седьмые трубы забетонированы в землю, над ними приварена третья, пол дюймовая с арматурой внутри, в качестве перекладины к столбам. Подтянулся раз, другой, тело послушно, а ну-ка сколь смогу выжать по максимуму. Двадцать три раза. Мог бы ещё пару раз, попробовать до четверти, да мать окликнула. Но и так понятно. Тридцатник при небольшом усилии сделаю. Может больше. Похвально.
Вернувшись из туалета, Фёдор подошел к умывальнику, цинковое ведро с краником, раковина металлическая с отбитой эмалью, стекает в другое ведро побольше. Его получается по мере заполнения в туалет выносить требуется. Как-то всё совсем печально.
На столе десяток помидор, стакан молока, мать выложила на тарелку горку жареной картошки, пару яиц с ярко желтым, с почти оранжевым желтком: Кушай сынок.
Сама присела рядом, склонила голову смотрит. Фёдор перекрестил стол, сам перекрестился, уселся завтракать: А ты мам, чего не кушаешь?
Мать не отвечает, смотрит с изумлением, Ты что это, Фёдор, еду крестишь что ли?
Ну да, мам, перекрестил, что-то не так?