Всего за 149 руб. Купить полную версию
Никогда эту шею не обнимет сыночек и не скажет: Мама, я люблю тебя. Никогда не зароется в эти волосы доченька и не скажет: Мама, какие у тебя красивые волосы, когда я вырасту, у меня будут такие же. И грудь, эта грудь она тоже прожила жизнь вхолостую. Она никого не выкормила, ни своего, ни чужого. Она не болела от того, что чей-то беззубый рот изо всех сил сосал её, вытягивая каплю за каплей. О, ведь она могла бы выкормить и двоих. Вот если бы у нее были двойняшки. Или тройняшки
Слезы душили её. Мысли летели одна за другой. Мааа-ма, папочка, простите меня, виноватая я. Простите. Простите. Она вспоминала смех матери, улыбку отца, ну почему так, почему? Она ведь жила честно, никого не обманывала, не убивала, старалась жить никому не вредить. Господи, ну в чем я виновата, Господи?
Взгляд скользнул вниз. Плоский, мускулистый живот. Живот, сотни тысяч раз качавший пресс, но не выполнивший то, что заложено в его создание. Да, это чрево не выполнило то, для чего предназначалось: не выносило, не взрастило новую жизнь, осталось неплодным и пустым. Ни-ка-ким.
Любушка решилась. Переступила из ванной на пол, уронила телефон, подобрала его, глотнула ещё раз, и медленно прошла в спальню. С неё стекала вода, на полу оставались следы от мокрых ног, Люба ничего не замечала. Словно сомнамбула подошла к трюмо. Выдвинула нижний ящичек. Вот он мой родной. Внизу лежала небольшая деревянная коробочка, изукрашенная резьбой по дереву: молодая леди, грациозно вскинув руку, целилась куда-то из длинноствольного пистолета. Её локоток придерживал элегантный молодой человек. Некоторое время Любушка глупо разглядывала картинку. Подарок Антона Фруза
А ведь он ей тоже нравился. Познакомились они на выставке стрелкового оружия в Кобленце,
Антон с женой Мариной оказались очаровательными людьми, с ними нельзя было не познакомиться. Словно два небольших солнца, Антон с Мариной излучали вокруг себя счастье, и буквально заражали им всех, с кем общались. Они очень быстро сдружились, и Любе было очень за них радостно, очень тепло и солнечно.
Они вместе ездили на рыбалку, гоняли на квадрах, много стреляли. Оказывается, Антон тоже имел несколько оружейных магазинов. А еще он писал фантастику. Тогда, после расставания, Любушка ушла в книжный запой, и пока не прочитала все его книги, не могла остановиться. Позвонила, сказала спасибо, и начала строить свою избушку. А Антон прислал подарок. И вот теперь он как никогда кстати.
Люба открыла коробку: Ругер, 9 мм. Полуавтомат. Скрытый курок, с очень плавным спуском. Мечта любой девушки. Мечта любой девушки, которая хочет защитить сама себя. Любушка взяла пистолет. Переложила из руки в руку. Розовая игрушка плавно вошла в правую руку и как будто приклеилась. Сняла с предохранителя, передернула затвор, приставила к подбородку. Задумалась. Пуля снесет челюсть, если не отклонится, то попадет в мозг, выйдет через череп. Ох, и некрасивая я буду в гробу. Переставила пистолет к груди. Лучше сюда, в сердце. Ну вот, куда грудь девать, опять эти сиськи мешают. Нет, лучше в висок.
Опять мысль: А что потом? Что там, за чертой? Ведь самоубийц даже в церкви не отпевают, а хоронят за церковной оградой. А вдруг там черти. Наглые, чёрные черти. Они уже ждут её. Со всеми списками её грехов. Когда она последний раз исповедывалась? И при чём тут исповедовалась, если она сама хочет себя. Она сама.
Любе стала страшно. Она смотрела на себя в зеркало трельяжа и как будто увидела тень, мелькнувшую с левого плеча и сделавшую круг вокруг шеи. Словно маленький мотоциклист, оставивший мимолетный дымный выхлоп от раструба движка. Любушка вздрогнула, вскочила на ноги: Господи помилуй.
Она дрожащей руками набулькала себе почти полный стакан и залпом выпила, посмотрела на бутылку почти пуста. Алкоголь ударил сразу, неожиданно тепло разлилось по венам, голова стала совсем тяжелой, а ноги ватными. Люба заплетаясь, с трудом дошла до огромной кровати, и, не расправляя, повалилась на край постели. Через несколько секунд последние мысли покинули её и сознание отключило хозяйку от окружающей действительности
Холодно, как холодно. Холод съел её мысли, чувства, желания. Он вошел в каждую клеточку её тела. Скрутил всё находящееся в них тепло в маленькие белые пирожные, и, проглотив их, раскинул свои щупальца, требуя одного: почтения и уважения ему Холоду, везде присущему холоду. Кожа огрубела гусиным настом, хотела защититься бастионами пупырышек, но была смята ледяным валом, и безпомощно сжалась в твердые бугорки, передающие друг другу вечный SOS замерзающей плоти
На широкой кровати, на которой можно было уместить, наверное, взвод корейских спецназовцев, в позе эмбриона лежал голый человек, голая женщина. Высоко поджатые к груди колени сцеплялись замком сплетшихся рук, голова была прижата к рукам, женщина дрожала, и делала усилия согреться. Согреться, не просыпаясь, не желая видеть этого мира, от которого она пыталась уйти сегодня ночью, не желая вновь становиться его частью. Его винтиком, его узлом, его агрегатом, его машиной без разницы, хоть кем, но только не в нём
Но Холод брал свое и Любушка зашевелилась: Золотая, прибавь пару градусов, очень холодно.
Люба не узнала своего голоса, хриплого, скрипучего и старого. Как у Кащея Безсмертного в мультиках.
Компьютер не отзывался и Люба, напрягая последние, как ей показалось, силы, позвала ещё раз: Золотая, ты слышишь?
Опять тишина, Любушка перевернулась на живот и попыталась подняться хоть на четвереньки. Голова, налитая тяжестью похмелья болела, внутри мутило, спазм тошноты подкатил к горлу сейчас опять вырвет. Ну и состояние, зачем вчера так было пьянствовать. Ладно, хоть до дома доехала. Любушка прикинула, сколько в неё влезло, и удивилась. Столько мужики не пьют. И это при том, что напилась она впервые в жизни. Юбилей так сказать отметила. Вообще, она к спиртному относилась ровно, и более пары глотков обычно никогда себе не позволяла. Мир был полон других радостей, и жертвовать этими радостями ради спиртного нет уж, без меня. И что это её вчера так прорвало? Тоска, хандра, ужас пред наступающей старостью?..
Компьютер так и не отозвался, и женщина усилием воли открыла глаза, в комнате стоял полумрак. Золотая сама догадалась притушить свет? Интересно сколько времени? Люба взглянула против себя, там, на полке камина стояли часы, старинные и массивные. Однако. Она смотрела перед собой и пыталась привести в соответствие то, что увидела, с тем, что там должно было находиться. Часов на камине не было, собственно как и самого камина. А что там было, спросила она саму себя, и сам себе ответила: А было там окно, в котором всё темно.
Стихотворчество однако.
Люба перевернулась на спину и уставилась на потолок привычного свечения звездного неба, Млечного пути, на потолке тоже не было. А были там доски, или как там, вагонка, во. Подогнанная друг к другу и покрытая морилкой. Красиво. Но всё же холодно. Нужно одеться что ли. Ха, а одежды тоже нет. Неудивительно: Золотой нет, камина нет, неба нет, значит, и одежды тоже не должно быть. А что есть? А есть непонятно что. Любаша обмотала вкруг себя тонкий плед, которым была заправлена постель, перекинула его через плечо и подоткнула под самую себя. Ну, хоть что-то. Придерживать надо, а то вся конструкция сползёт, и я опять окажусь голой.
Так, а это что, это печь, что-то типа шведки, но с большой лежанкой. Ладно, хоть она на кровати оказалась, а ну как с этой печи вниз возвернуться. Больно было бы. Так, смотрим далее. Ага, слева дверь, похоже на улицу, справа дверной проход, без двери. Наверное, пойдём вначале в комнату, надо одежду какую найти, всё же одеться стоит, покрывало так и норовит сползти вниз.