Януш Корчак - Несерьезная педагогика стр 8.

 Твой отец был умный человек,  говорю я.

 Конечно умный,  согласно кивает он.

Меня так и тянет спросить, почему же он сказал, что, если отец не вернется, тоже хорошо. Нет, слишком рано.

Второе замечание.

 Слушай, Стефек, не называй пана Валентия «Валентий», говори  «пан Валентий».

 Я и говорю «пан Валентий».

Приютская привычка выкручиваться.

Я сам виноват; теперь, разговаривая со Стефаном, всегда говорю «пан Валентий». Вопрос существенный, особенно в интернате для сирот. Сторож, судомойка, прачка обижаются, когда дети зовут их по имени. В разговоре с детьми всегда следует говорить «пан Войцех», «панна Рузя», «пани Скорупская».

Подтверждение сказанному об интернате: болезнь сближает домочадцев. Недаром и родители, и дети охотно вспоминают  по крайней мере, хорошо помнят  пережитые болезни. В интернате же болезнь  это ненужные хлопоты, она часто способствует отчуждению.

Сколько я приложил стараний, чтобы он смог писать в постели! Пришлось вытащить все из ящика, поставить чернильницу в консервную банку, которую Валентий приспособил мне под пепельницу. Под ящик с одной стороны я подложил подушку, с другой  книги. Стефан поблагодарил меня улыбкой. Интернат не может позволить себе такую роскошь.

 Удобно тебе?

 Да,  и улыбка.

На этом столе Стефан навел порядок: сбоку  книжки, в щели между досками ящика  карандаш. Тяга к порядку у него врожденная. Ситуация новая, значит не подражает  действует самостоятельно.

Теперь сидит и переписывает из букваря стишок.

 Бе-лу-ю белую белую

И заканчивает  мысль напряженно работает:

 Белую руба белую ру-ба-шеч рубашечку.

Вздыхает.

 Белую рубашечку Дам ей в дорогу белую рубашечку.

И все-таки сделал ошибку  написал «блелую».

 Видишь, у тебя вместо «белую»  «блелую».

Улыбается смущенно:

 Я еще раз перепишу.

 Оставь, лучше после чая перепишешь.

 Нет, сейчас.

Снова тишина, прерываемая лишь его сосредоточенным шепотом. Мрачный  видит, что снова ошибся. В первый раз я, чтобы подбодрить его, сделал вид, что не заметил несколько ошибок, но теперь  нельзя.

Как-то вечером он плохо читал и сам не понимал почему.

 Потому что ты голодный,  сказал я тогда.

Интересно, запомнил ли он.

 Как ты думаешь, почему теперь хуже вышло?

 А ежели раз не выйдет, так потом все хуже и хуже выходит.

И  с отчаянием:

 Я еще раз перепишу.

Даже покраснел, кулаки сжал.

Я поцеловал его в макушку (идиотизм), он чуть отстранился.

 Сиро сиротинка бедная

И как раз на самом опасном месте, там, где в прошлый раз он пропустил целую строчку, Валентий приносит чай.

 В до-ро-гу в дорогу дам ей дам ей в дорогу

Валентий кладет в стакан сахар. Стефан бросает взгляд и продолжает писать.

 Ножик нашелся,  говорит Валентий.

Стефан смотрит внимательно: ножик? Какой ножик? Подпер голову руками  того и гляди вырвется вопрос; но нет, преодолел соблазн  опять сосредоточен. Валентий улыбается, я делаю пометки, вкратце записываю интересный момент, Стефан ничего не замечает. И через мгновение, торжествующе, выжидательно:

 Готово, пожалста!  и улыбка.

 Хорошо, только ты проглотил одну букву. Хочешь сам поискать?

Пьет чай, хмурит лоб, ищет пропущенную букву.

Жаль, что я не посмотрел на часы  сколько времени он писал. «Часы, часы!»  сколько раз я себе твердил и всегда забываю.

Две мысли. Первая: я столько времени работал с детьми, но не обращал внимания на улыбки. Это слишком тонкое, незаметное проявление, оно не воспринимается сознанием. Лишь теперь я вижу, что это важно и достойно изучения.

Когда он меня спросил как бы небрежно: «Я смогу поездить на лошади?»  тоже с подкупающей улыбкой, я уклонился от прямого ответа: «Теперь скользко, лошади плохо подкованы  может, летом». Дети должны знать, что их улыбка нас обязывает.

Вторая мысль. Переписывание для детей  не бессмысленное действие, напротив, оно требует больших усилий: не пропустить букву, слово, целую строчку, не написать дважды одно и то же слово, не сделать ошибку, уместить слова в строке без переноса, постараться, чтобы буквы получились одинаковыми по размеру и стояли равномерно. Кто знает, может, именно в процессе переписывания ребенок вполне постигает текст? Понятно, что творческий ум скорее устанет от пассивного переписывания. Стефан, когда переписывал, напоминал художника, копирующего шедевр великого мастера. И как жаль учителя, который этого не видел, не ощутил этих усилий, но вынужден исправлять каракули в сорока тетрадках.

Трудность чтения для ребенка  не только в составлении слов из букв, но и в незнакомых словах и грамматических сюрпризах.

Вот он читает:

 Сол сол-н солн сол-н-це  Пауза: соображает, что это значит, и быстро, бегло читает:  Сонце.

То же и в стишке:

 Э-тим поль-ским се-ре-на (с недоверием) се-ре-на-дам серенадам (себе под нос, вполголоса) что за серенады  И вслух заканчивает:  Этим польским серенадам жаворонки нас учили.

Мы, акробаты беглого чтения, умеющие по двум буквам угадать слово, а по двум словам  предложение, уже не отдаем себе отчета, какие трудности преодолевает ребенок и какими способами пытается облегчить себе этот труд.

Как-то Стефан четыре раза прочел в тексте «Франек» вместо «Фелек». Я не стал поправлять. Когда он закончил читать, я спросил:

 Как мальчика звали?

 Франек.

 Ничего подобного.

 Ну Франек же.

 Спорим, что не Франек.

Читает:

 Фра Фре Фе Фелек.

 Видишь, хорошо, что не поспорил.

 Ну ладно.

 Наверное, ты знаешь какого-то Франека?

 Знаю.

 А Фелека?

 Нет.

То же самое  на арифметике. Вместо «огурцы» он дважды прочел «груши».

 Пять груш,  сообщает он мне ответ.

 Вовсе нет.

Умолкает, после минутной паузы  решительно, почти гневно:

 Именно что пять!

 Пять, да не груш.

 А чего?

 Посмотри  узнаешь.

 Гру огру огу огурцов.

 Вот видишь. Слушай, Стефан, может, ты волшебник? Фелеков во Франеков превращаешь, огурцы  в груши

Его удивление, изумление: что это, как такое вышло?  так умиляет, что я его целую.

(Абсолютно лишнее  когда же наконец я от этого отучусь?)

Непонятные выражения его злят.

Читает:

 У торговки девять яблок. Сколько яблок у нее останется, если четверо мальчиков возьмут по два яблока каждый?

Под нос, вполголоса:

 Что еще за каждый  И вслух:  Одно яблоко.

 Две монеты Монеты  это я уже знаю, что такое, позабыл только.

Эта, казалось бы, нелогичная фраза содержит, однако, разумную основу: если он не знает, потому что забыл, то сможет вспомнить.

На двадцатой примерно задаче предлагает:

 Я буду читать про себя и писать вам, сколько выходит в ответе.

 Хорошо, а я буду кивать, если правильно.

Не он первый мне такое предлагает. Не знаю, в том ли дело, что ребенок хочет таким образом разнообразить работу, или есть у этого желания более глубокая подоплека  потребность сосредоточиться в тишине.

Вечер

Прочитал молитву, поцеловал мне руку (эхо родного дома, разоренного войной гнезда  одного из ста, тысячи, многих тысяч).

Пишу. Лежит тихо, глаза открыты.

 Пан доктор, а правда, что если побрить голову, то волосы больше не растут?

Боится обидеть меня, прямо спросив про лысину.

 Неправда, ведь бороду бреют, а она растет.

 У некоторых солдат бороды вот такие, до пояса, как у евреев. Почему?

 Обычай такой. А англичане даже усы бреют.

 А правда, что у немцев много евреев?

 И у немцев есть, и русские евреи есть, и евреи-поляки.

 Как это  евреи-поляки? Это что же, поляки, значит, евреи?

 Нет, поляки  католики. Но если кто говорит по-польски, хочет, чтобы полякам было хорошо, желает им добра  тот тоже поляк.

 Моя мама была русинка, а папа  поляк. А мальчики по отцу считаются А вы знаете, где Подгайцы? Мой отец оттуда.

 Сколько лет твоему отцу?

 Сорок два было, а теперь сорок пять.

 Тогда тебя отец может и не узнать  ты сильно вырос.

 Я сам-то его узнал бы.

 А фотографии у тебя нет?

 Откуда! Но есть солдаты, на него похожие.

Тихо. Вечер  время необычайной важности для ребенка. Чаще всего  воспоминания, часто тихие раздумья и спокойные беседы шепотом. То же  в Доме сирот, то же  в летнем лагере.