Всего за 619 руб. Купить полную версию
Ожидайте-с, произнёс офицер.
Бошняк остался один.
Окна выходили на Петропавловскую крепость. Вечернее небо стало густого фиолетового цвета с клочьями угольно-чёрных облаков. Петропавловский собор был словно из расплавленного железа. На него было больно смотреть. Казалось, что какой-то художник раскрасил пейзаж для одного человека, и стоит лишь выйти из дворца, весь облик Петербурга изменится и приобретёт свой обычный тяжёлый, как строевой смотр, вид.
На большом столе государя царил препятствующий делам военный порядок посередине лежал лист с искусно нарисованным солдатом, рядом чернильный прибор, идеально ровная стопка бумаг с краю. Над столом нависла бронзовая люстра в сто двадцать свечей. Мерно стучали напольные часы. В такт их ходу в коридоре раздались звучные шаги. В кабинет вошёл император Николай Павлович.
Он был крепкого сложения, высок, усат, с умными холодными глазами и с крепкими, как у кавалергарда, ногами.
Бошняк вспомнил о своём желании написать трактат, в котором собирался сопоставить реформы с фигурой правителя. Всё-таки у пузатых и низеньких выходило нечто иное, нежели у высоких и стройных.
Некоторое время государь внимательно разглядывал посетителя.
Чем вы пахнете? спросил наконец.
Тюрьмой, ваше величество, ответил Бошняк.
Глаза государя блеснули.
Вправду ли вы ботаник? поинтересовался он.
Бошняк кивнул.
Отчего же?
Бошняк задумался.
Государь терпеливо ждал. Как-то он сказал Бенкендорфу, что ожидание порой интереснее ответа.
В детстве, ваше величество, я сказал матушке, что решил стать государем. Но у меня ничего не вышло, ответил Бошняк.
Николай Павлович улыбнулся, подошёл к столу, поднёс к глазам остро заточенный карандаш:
Один миллион двести тридцать пять тысяч шестьсот сорок семь минус шестьсот двадцать одна тысяча девятьсот двадцать девять, сказал.
Шестьсот тринадцать тысяч семьсот восемнадцать, ответил Бошняк.
Государь не вспомнил ответ. Листок с примером остался на диване там, где он его придумал и записал. Николай кивнул и быстро вышел.
Бошняк снова остался один. Он направился было к выходу, но в кабинет вошёл Бенкендорф.
Государь наслышан о деяниях и терпении вашем, заговорил он. Ему нужны те, кому он всецело довериться сможет.
Они миновали коридор, их шаги застучали по мрамору лестницы.
В скором времени, Александр Карлыч, вы понадобитесь отечеству по делам, требующим непреклонности в осуществлении гражданского долга вашего, сказал Бенкендорф.
Каков же долг? поинтересовался Бошняк.
Бенкендорф поднял подбородок. Так он делал всегда, когда собирался заговорить о важном:
Могу сказать лишь, что нам с вами предстоит сделать шаг в деле окончательного искоренения заговора декабрьского. Дабы последующим поколениям неповадно вольнодумствовать было.
Они вышли под снег. Лакей распахнул перед Бенкендорфом дверцу кареты.
В ближайшие месяцы ожидается указ о создании Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии[21], Бенкендорф смерил Бошняка взглядом. В ожидании воли монаршей вам не следует покидать Петербург.
Наблюдая за Бенкендорфом и Бошняком, Лавр Петрович, как всегда в минуты душевного волнения, принялся ковырять в носу.
Кто это с ним? спросил первый ищейка.
Генерал-лейтенант Бенкендорф, ответил Лавр Петрович. Ещё лет пять тому он первый по собственному почину доносил на тайные общества. Покойный император его не послушал. А нынешний смотри-ка.
Бенкендорф замер у распахнутой двери экипажа.
Отчего же вы сразу не сказали следственной комиссии о поручении графа Витта по выявлению заговорщиков? спросил.
Граф Витт по соображениям своим мог не подтвердить моих слов. И тогда бы я прослыл лжецом.
Человек либо лжёт, либо предпочитает, чтобы за него лгали другие, Бенкендорф не позволил себе понимающей улыбки. Что связывает вас с Каролиной Собаньской?
К подобным откровениям не привык, ваше превосходительство, ответил Бошняк.
Бенкендорф забрался в карету.
Интересно, кто её надоумил попросить за вас? Письмо государю смелый поступок для полячки и содержанки. Её заступничество привлекло внимание монарха и вынудило графа Витта подтвердить ваши заслуги перед отечеством, Бенкендорф взялся за ручку дверцы. Но полячкам всё одно не верьте.
Карета укатила в снег. Бошняк глубоко вдохнул морозный воздух, вынул из кармана оловянное лезвие, зашвырнул в сугроб.
Сани Бошняка повернули на Вознесенский проспект. Вьюга билась между домами. Спина извозчика закрывала вид. Бошняк плотнее закутался в шинель, поднял ворот и принялся разглядывать проплывающие фасады, дрожащее пламя в закопчённых колбах фонарей. Маски в экипажах мешались с обычными людьми. Плыли дамы в собольих шубах, их кавалеры с белыми от мороза лицами.
Экипаж Лавра Петровича держался на расстоянии. Прямо перед ним из переулка выехали сани, запряжённые тройкой серых в яблоках лошадей. На козлах сидел широкоплечий возница в овчинном тулупе и надвинутой на глаза шапке.
Куды ж ты сказал второй ищейка, натягивая поводья.
Сани вывернули на проспект, побежали по плотному снегу.
Вот же дубьё, сказал второй ищейка, подстёгивая кобылу. А лошади хороши.
Чего? спросил Лавр Петрович, отвлекаясь от своих мыслей.
Лошади, сказал второй ищейка. Вона идут В яблок. Редкой красоты масть.
Лавр Петрович привстал, глянул.
Дурак, сказал. Это наш аспид и есть. Сани копеешные, а лошади состояние целое. За ним держи.
По правую руку проплыл оплетённый лесами Исаакиевский собор. В черноту недостроенного купола спиралями втягивался снег. Возница вдруг пропал из виду. Лавр Петрович прищурился, но увидел только плечи, воротники, отблески фонарного огня в стёклах карет.
Где он? сказал Лавр Петрович.
Впереди хлопнуло, вспыхнуло, высоко взвился фонтан красных искр. Вскрикнула дама. Вспышка озарила карету Бошняка, сани, широкую спину, шапку-ушанку. Возница обернулся на звук разорвавшейся шутихи, и Лавр Петрович на мгновение встретился с ним взглядом.
Карета Бошняка ушла вперёд. Возница натянул вожжи сани с проспекта свернули на тесную улицу.
Улица снова провалилась в серую мглу.
А ну за ним! Лавр Петрович хлопнул второго ищейку по спине.
Толпа прохожих редела. Оборвалась цепь фонарей, и сразу посветлело, как будто фонари питались светом сумерек вместо масла. В цокольных этажах распивочных бормотали гитары. Серые в яблоках кони бежали ровной рысью, плавно тянули сани. Второй ищейка хлестнул вожжами уставшую кобылу.
Эй, любезный! крикнул Лавр Петрович вознице. Придержи-ка коников!
Возница не повернул головы.
Стой, кому сказано! Лавр Петрович приподнялся со скамьи, ухватился за край саней и попробовал перелезть к вознице.
Перед глазами сверкнула плеть. Лицо словно огонь лизнул. Лавр Петрович пошатнулся, стал заваливаться в сани. Первый ищейка подхватил его за шиворот, с трудом удержал.
Вот же Лавр Петрович с удивлением отнял от лица окровавленную руку. Из глаза бежали слёзы.
Возница хлестнул лошадей. Его сани легко пошли вперёд. Из-за метели и засыпанной снегом дороги преследование напоминало скорее гуляние хмурых в подпитии мужиков, которые не уместились на одной подводе.
Щас я его, сказал первый ищейка.
Спрыгнув с саней, он припустил бегом за подводой. Догнав, вцепился рукой в копыл, споткнулся. Сани, набирая ход, потащили его за собой.
Ногами-то елозь Ногами! закричал второй ищейка.
Первый ищейка задёргал ногами, отпустил руку, мешком осел снег, неуклюже поднялся навстречу саням Лавра Петровича. Второй ищейка натянул поводья: