Всего за 619 руб. Купить полную версию
С улицы раздался звон. Андрей Поликарпович растерянно поглядел в окно. На заднем дворе сенная девка выбивала палкой костюм шута. От каждого удара на землю осыпалась пыль и бубенцы.
Андрей Поликарпович со страданием посмотрел на дочь:
Это что же, я, отставной полковник, буду государю прошение скоморохом подавать?! Может, мне ещё вприсядку перед ним запустить?!
Другого наряда у нас нет! отрезала Аглая Андреевна.
Андрей Поликарпович открыл было рот, но Митрофан строго принял его под локоть и увёл умываться.
Бошняк сидел за тюремным столом. Перед ним стояли тарелка с выломанным краем, чернильница на дощечке. Аккуратно сложенный сюртук лежал на нарах. Скрипело перо. Язык сальной свечки подрагивал от сквозняка. Бошняк почесал покрытую щетиной щёку, задумался.
«Ma chère Caroline. Je suis encore en vie, en bonne santé et jattends de vous donner cette lettre»[20]
Что писать дальше, он не знал. Можно было рассказать про допрос. Но письмо о допросе вряд ли бы пропустил плац-майор. Или про синицу, которая, требуя подачки, каждое утро стучала клювом в окно.
Он так и не ответил на ту единственную записку, что получил от неё. Да и она больше не писала ему.
Из-за стенки послышался голос Фабера:
А мне Аглая Андреевна гостинцев передала. Пряники. Хотите?
Из дыры в стене, роняя крошки, показался обломок пряника. У Фабера были обкусанные ногти с чёрной каймой по краям. Пряник пах патокой и печью.
А вам гостинцы посылают? спросил Фабер и, не дождавшись ответа, не переставая жевать, по своему обыкновению принялся декламировать:
На шумных вечерах друзей любимый друг,Я сладко оглашал и смехом и стихамиСень, охранённую домашними богами.Когда ж, вакхической тревогой утомясьИ новым пламенем незапно воспалясь,Я утром наконец являлся к милой девеИ находил её в смятении и гневе;Когда с угрозами, и слёзы на глазах,Мой проклиная век, утраченный в пирах,Она меня гнала, бранила и прощала:Как сладко жизнь моя лилась и утекала!Лязгнул засов.
Бошняк торопливо сунул пряник в рот.
Вошёл Аникеев с чистой, выглаженной повязкой.
Идёмте, ваше благородие, сказал он.
Бошняк поднялся, надел сюртук, дал завязать себе глаза.
В Комендантском доме было так же сильно натоплено. За столом сидели Татищев и Бенкендорф.
Татищев оторвался от бумаг, с любопытством оглядел ухоженный вид заключённого.
Почему вы сразу не раскрыли комиссии выгодных для себя обстоятельств? спросил он.
Мне, по занятиям моим, молчать следует, ваше сиятельство, ответил Бошняк.
Татищев с уважением кивнул.
Ваше слово, Александр Христофорыч.
Бенкендорф повернулся к Бошняку.
Милостивый государь Александр Карлович, сказал он. В вашем деле появились новые бумаги, любезно предоставленные графом Виттом. Среди них ваш донос на заговорщиков Лихарева и Давыдова, в котором вы предупреждали об опасности задолго до декабрьского мятежа. Комиссия также принимает во внимание, что по поручению графа Витта вы, как он изволил выразиться, «вошли во мрак, скрывающий злодеев, дабы изобличить преступные замыслы их». Следственная комиссия подтверждает верность показаний ваших и снимает обвинение участия в заговоре.
Бенкендорф захлопнул дело:
Вам предписано немедленно предстать перед государем нашим Николаем Павловичем, закончил он.
Татищев без всякого сочувствия взглянул на Бошняка:
Мой вам совет хорошенько подготовьтесь к аудиенции.
Бошняк сидел в Комендантском доме в кадке с горячей мыльной водой. Слуги суетились вокруг с бритвой, ножницами, мочалкой и полотенцем. В воздухе клубился душистый пар. Надзиратель набил трубку, бережно опустил в чашечку уголёк, подал. Бошняк вдохнул дым. Сквозь прикрытые веки он следил за движением теней в тумане.
Лихарев всегда был рад его приезду. Имение оживало. Суетились слуги накрывали стол к чаю. Из-за большого окна в гостиной солнца внутри было столько же, сколько и снаружи. Тонкий фарфор чашек звенел от его лучей.
Нельзя одновременно стремиться к диктатуре и желать республики, говорил Бошняк. Выберите что-то одно, господа. Желать всего значит ничего не получить.
В комнату, где стояла кадка с водой, вошёл плац-майор Аникеев:
Пора, Александр Карлыч.
Ногти! сказал Бошняк. Постригите мне ногти.
Плац-майор с пониманием кивнул, вышел и, чтобы не студить комнату, плотно закрыл за собою дверь.
Казённый экипаж ждал. Солдат нёс к Комендантскому дому дрова. Пунцовые от холода руки. Весёлый глаз. Небо, подобранное под цвет солдатских рук, роняло отблески на рыхлый лёд Невы.
Изо рта летел густой пар. Бошняк сел в карету. Сторожа открыли воротные створы, соскребая железом намёрзший лёд. Кучер прикрикнул на лошадей.
Прогремев по мосту, экипаж покатился вдоль набережной. Дома стыли. Проплывающие над головой стёкла окон не пропускали свет.
На небольшом отдалении за каретой двигались сани, запряжённые простой кобылой.
Санями правил второй ищейка. Первый вместе с Лавром Петровичем сидел на скамье, укрывшись овчиной. Выпуклые глаза Лавра Петровича, казалось, блуждали без цели.
Если права полячка, сказал он, и все убиенные на тайные общества доносили, то сей час объявится наш аспид
А если не объявится? спросил первый ищейка.
Наше дело проверить, ответил Лавр Петрович.
Как же мы его узнаем? встрял в разговор второй ищейка.
Дубок ты, братец, ответил Лавр Петрович. Экипаж глядеть надо, который за нашим доносчиком увяжется.
Кричали форейторы. Навстречу пронеслось несколько экипажей с публикой в маскарадных костюмах. Домино, коломбины, весёлые монахи
Чего это они? спросил первый ищейка.
Маскарад сегодня, отозвался Лавр Петрович и поглядел на усиливающийся снег. Весенний.
Повернули на Невский, поехали не спеша, не теряя из виду экипаж Бошняка. В окнах вспыхнул закат. Ударили городские часы.
Казённая карета повернула на Сенатскую площадь. Здесь было людно и светло. Херман Хиппель, вопреки распоряжению, запалил фейерверк и теперь ждал наказания. В бледных сумерках отсветы искр играли на медном Петре, оседлавшем кургузого коня. Взгляд царя ничего хорошего немцу не обещал.
Второй ищейка ткнул кнутом перед собой:
Это вот тута вот карбонарии стояли.
Догадались уже, отозвался первый. Давеча только в людей из пушек стреляли, а теперь поди ж ты фейерверк Семь генералов к ним посылали. Те уговаривали: не шалите, мол, братцы. А братцы возьми да и поруби их всех, что твою капусту. Сказывают, это всё в Библии прописано, аккурат перед концом света.
В Библии про капусту? удивился второй.
Первый ищейка покачал головой и отвечать не стал.
Лавр Петрович задремал. Перед ним из снега рос Зимний дворец.
Карета Бошняка остановилась у парадного подъезда.
Тпру-у! второй ищейка натянул поводья.
Лавр Петрович открыл глаза, поглядел осоловело, вытер набежавшую на подбородок слюну.
Бошняк вылез из экипажа. К нему вышли два офицера.
Божиею поспешествующею милостию, Николай Первый, император и самодержец Всероссийский, привычно проговорил один из них, готов принять вас.
Второй отворил перед Бошняком тяжёлую дверь.
Александр Карлович никогда раньше не бывал в Зимнем. Остановившись у подножия Посольской лестницы, он поглядел наверх и встретился взглядом со слепыми глазами Фемиды. От треска свечей в огромных подвесных канделябрах плавился воздух. После крепости эти простор и высота потолков казались чрезмерны.
Он начал подниматься. Офицеры покорно шли за ним, словно это он вёл их к императору.
На втором этаже Бошняк миновал бесконечный коридор с портретами императорской фамилии, зеркалами в золочёных рамах и оказался в просторной светлой приёмной государя.