Всего за 232 руб. Купить полную версию
На похоронах бабы Поли простудилась баба Нюра, мамина мама. Через месяц её не стало воспаление лёгких. Хотя мы виделись не так часто, незримая связь с ней оказалась прочней. Именно её часто вспоминала, когда была большая вероятность травм. Думала так: «Баба Нюра дожила до старости с обоими глазами, целыми руками и ногами. И у меня получится». Такая своеобразная поддержка, аутотренинг, и, надо сказать, вполне рабочий.
Ещё мы родились с этой бабушкой в один день четвёртого ноября, с большой разницей в годах, разумеется. И единственный день рождения, который отмечали у меня в детстве, был вместе с ней четыре года. Она подарила мне подушку, других подарков я не помню. Потом вызывали «скорую помощь»: вместо сока я выпила вино и сильно опьянела. Перед моими глазами качался из стороны в сторону стол, а мне было весело. Врач сильно ругал маму. А этот длинный стол впоследствии стал для меня символом поминок, а не праздников.
Примерно в это же время приснился странный сон, который помню до сих пор. Как будто в кладовке нашей квартиры есть ещё одна дверь, в подземелье. Там длинный коридор с арками, на стенах горят факелы. Полутемно. Я иду по нему одна, зову маму и папу. Мне страшно, холодно и одиноко, крысы скребут по углам. Вдруг мимо меня с большой скоростью пролетают родители. Я бегу за ними назад в квартиру. Там они, как куклы, падают на стоящие вдоль длинного стола стулья. Оба как восковые, мёртвые. Я кричу.
После этого сна я стала думать о смерти и осознала себя как отдельного человека. Как будто сижу внутри этого тела и через глаза смотрю на мир. Все остальные люди не я, другие. Значит, по-иному видят и чувствуют. Как это непонятно! Как же я могу исчезнуть, куда? Стул будет стоять, а где буду я? Примерно такими словами я размышляла об этом и очень боялась момента, когда уйду. Уже тогда, получается, интуитивно чувствовала, что человек не только тело, но нечто большее. А почему именно стул для меня стал эмблемой вечности, не знаю.
Из старшего поколения в живых оставался дед Никита, папин отец. Фронтовик, инвалид Великой Отечественной, молчаливый, угрюмый человек. В молодости отлично играл на гармошке, значит, характер был иной. Он умер в июле 1980-го, накануне Олимпиады в Москве. Было очень жарко, мама недавно родила четвёртого ребёнка, оттого заглянули в его комнату не сразу.
Деда хоронили в закрытом гробу. Люди с обмотанными полотенцем носами выносили тело из дома, а запах очень долго выветривался из квартиры. Знаю, что похоронили его на Шинном кладбище, где никого из родни не было, но место погребения неизвестно. А теперь уже никак не найти, я пробовала. Отец никогда не ходил к нему на могилу, только к матери, хотя ничего плохого об отце не говорил.
Мама в это лето уже серьёзно болела, поэтому мальчик Толя родился очень слабым. Она назвала сына в честь трагически погибшего старшего брата, хотя папка очень хотел дать ему имя Жора. Моё стойкое убеждение, не раз проверенное на практике, что нельзя называть малышей в честь погибших и людей с тяжёлой судьбой детям передаётся негативная энергия.
Толика положили в больницу, но спасти не смогли. Он прожил около двух месяцев. Папка придумал об этом целую историю. Якобы в больнице, где лежал брат, умерло сразу сорок шесть младенцев, потому что над ними ставили опыты. Мы со старшими братьями очень испугались и стали бояться врачей.
Похорон Толи не было. Просто маленький гробик на коленях отца в кабине грузовика поехал на кладбище. Папка взял с собой только меня. Отдельного места в оградке для малыша не было, отец раскопал могилу своей матери и положил сына на её гроб. Так просто. От мальчика не осталось никаких документов, как будто и не было человека. Несколько лет назад я восстановила его свидетельство о смерти и сделала надпись на памятнике.
Надо сказать, что история этой могилы довольно странная, на мой взгляд. За небольшой квадратной оградкой стоял один памятник, хотя похоронены там четыре человека. И памятник принадлежал бабе Поле, которую тут похоронили третьей по счёту! Перед ней был дед Андрей, её сват получается, и его сын Володя.
Зачем бабушку подхоронили к чужому мужу для меня загадка. Кто решал эти вопросы непонятно. А позже, когда умерла баба Нюра, жена Андрея и мать Володи, места рядом с ними уже не было. Почему деду и дяде не поставили памятники, я могу понять. Семья мамы была очень бедной, а выросшие дети этим вопросом не озаботились.
В январе 1981-го умерла моя мама. Ей было всего двадцать девять. Она болела туберкулёзом и очень поздно обратилась за помощью. Новогоднюю ночь мы отмечали на коробках с вещами, в новой квартире. Родители накануне обменяли трёхкомнатную квартиру на Цирке, центре правого берега Красноярска, на двухкомнатную в Первомайском посёлке, что ближе к окраине.
Потом в течение двух лет отец ещё дважды менял квартиры, пока с тремя детьми не оказался в бараке в посёлке Монтажников, на лысой горе рядом со Злобинским кладбищем, дальше просто некуда. Кому доставался лучший выбор в этом обмене, рассчитывались с отцом ящиком водки. Такие молодцы! Но это другая история.
А тогда я решила, что переезд в Новый год плохая примета. В памяти отпечатался один вечер в том январе. Я сижу на полу на одеяле, раскачиваюсь взад-вперёд. Мне восемь лет, учусь в первом классе санаторного интерната, куда отправляли детей больных туберкулёзом родителей. Мама напротив меня на стуле, я снизу вижу её ноги. Она рассказывает о будущем, строит планы. Ей действительно хотелось изменить жизнь, выйти из нищеты, перестать пить. Но было уже поздно. Это моё последнее воспоминание о ней.
Тот эпизод стал для меня первым осознанным моментом в жизни, как сейчас понимаю. Время остановилось, я была, как теперь говорят, в настоящем здесь и сейчас. Тотально прочувствовала и запомнила все нюансы. Легко могу их восстановить и погрузиться опять. Время не линейно, как мы привыкли считать из-за ограниченности человеческого восприятия. Оно существует одновременно, как я знаю сейчас.
На мамины похороны приехало много родственников и знакомых. О её смерти я узнала так: из интерната меня забирали несколько человек, что было необычно. Дома помню яркий запах тушёной кислой капусты и вижу много снующих туда-сюда людей. Мамина сестра-двойняшка тётя Лида прижимает меня к себе и горько плачет. Внутри непонимание и мысль: «Почему она плачет, ведь мама просто лежит в больнице».
Потом папка даёт мне записку из больницы. Она была довольно большая, но я прочитала только первую строчку: «Тов. Фомин А. Н., ваша жена умерла». Дальше разобрать не смогла, только училась читать. Сказать, что очень расстроилась, заплакала, не могу. Я смотрела на всё как бы со стороны. Мне было интересно, как мы будем жить без мамы. Да и поминки я, честно говоря, любила. Можно было наконец наесться. С этим у нас всегда была беда.
Тогда покойники ночевали последнюю ночь дома, поэтому родственники всю ночь сидели около гроба. Это было страшно, потом в зале по диагонали мне он часто мерещился. Однако впоследствии, лёжа в кровати, я иногда натягивала одеяло на себя по контуру гроба, представляла, как там внутри? Мазохизм какой-то! А в тот раз дядя фотографировал похороны, как было принято тогда, и мне казалось, что на фото я улыбалась.
Долгие годы меня терзало чувство вины за это. И только во взрослом возрасте я увидела эти снимки и себя на них. Вполне адекватное моменту лицо, грустное. Фотографии были чёрно-белые, плохого качества. И на одном снимке я увидала над одним из дядей большую косу. Вскоре он трагически погиб, не дожив до сорока лет. Может, случайная опечатка, а может, и знак.