Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
Так давно уже, ваша светлость, кивнул фон Оффенберг. Те, кто отличился в том особом деле, все в строю стоят.
Ну, пошли тогда, кивнул Потёмкин и, закряхтев, поднялся с кресла. А то мне потом на обед к Молдавскому господарю ещё ехать, неужто они до вечера тут ждать будут?
Равня-яйсь! Сми-ирно! Равнение на середину! скомандовал Егоров и вышел из головы строя. Ваша светлость, сборная команда особого полка егерей, отличившихся
Тихо, тихо, полковник! оборвал его Потёмкин. Не нужно сейчас церемониала. Встань-ка ты подле меня да послушай.
Фон Оффенберг отшагнул в сторону, и Алексей в первый раз в жизни встал рядом с самим генерал-фельдмаршалом.
Все вы, егеря, сделали недавно очень большое дело, негромко и как-то так по-простому, по-свойски проговорил князь. Не дали пролиться крови тех, кого защищали. Доверие моё и матушки императрицы оправдали. За это вам большое спасибо, братцы. Каждый из здесь стоящих получит хорошую награду. Никого не обижу. Только скажу вам вот ещё что не болтать! Всё, что вы видели и слышали, надобно вам в самом строгом секрете держать. Ну да о том с вами с каждым отдельно особые люди потом ещё побеседуют. От себя же хочу вам выразить свою благодарность и благоволение. Ступай к своим егерям, Алексей, потрепал по плечу Егорова светлейший. Молодец, полковник! Только ты уж без парада давай, эдак спокойно, по-скромному. Ладно?
Так точно, ваша светлость, есть без парада, «по-скромному»! кивнул Алексей и протопал в голову колонны.
Правое плечо вперёд! негромко скомандовал он. Пря-ямо! Сми-ирно! Равнение напра-аво!
Полсотни егерей били по земле подошвами ног, проходя мимо двух генералов. Такой энергичный, румяный и живой, каким его обычно и привыкли видеть, Потёмкин стоял сейчас какой-то понурый и осунувшийся.
«Видно, устал князь, ведя строй мимо него, думал Егоров. Скоро пятьдесят два, носится по всей огромной Новороссии, на Дунае с турками на себе всю дипломатическую тягомотину тащит, с иностранными и своими интриганами пикируется. Нелегко ему это всё. Устал Григорий Александрович».
Алексей не знал, что в этот самый миг он видит Потёмкина в последний раз. Светлейшему так и не удалось подписать договор о мире, хотя всё, в общем-то, уже было обговорено. Тяжело больной, предчувствуя свою скорую кончину, он повелел отвезти себя в своё любимое детище, в новый РУССКИЙ город Николаев, где хотел умереть и быть похороненным. Пятого октября 1791 года в 38 верстах от Ясс князь Потёмкин-Таврический повелел остановить карету и вынести его в поле, где и скончался.
Суворов, узнав о его смерти, сказал: «Великий человек и человек великий. Велик умом и велик ростом».
Румянцев же от такой вести заплакал и сказал своим удивлённым домочадцам следующее: «Что на меня так смотрите? Да, Потёмкин был моим соперником, худого сделал немало, и всё же Россия лишилась в нём великого мужа».
Они, все эти люди, были воистину великими людьми, великими в своих деяниях, в соперничестве и в благородстве.
Турки всполошились, Алексей, уже третьего гонца в Стамбул погнали, прихлёбывая чай из большой глиняной кружки, рассказывал Толстой. Визирь после вести о смерти Потёмкина боится теперь сам любые решения принимать. Э-э-эх, чуть-чуть не дожали Порту, как бы теперь всё прахом не пошло, у нас ведь всё на светлейшего было завязано!
Не думаю, что мирный процесс сорвётся, покачал головой Егоров. Туркам тоже мир нужен, чтобы оправиться. Европа на Россию войной не идёт. Денег на осман у неё больших нет, там сейчас всё внимание к Франции приковано. Помяни моё слово, Митя, скоро там, на западе такая кровавая каша начнётся. Всем достанется. Боюсь, и нас тоже коснётся.
Да не-ет, ты чего, отмахнулся Толстой. Где Франция эта, а где мы?! Вот Кавказ да-а, Кавказ другое дело. У матушки императрицы всё внимание на южные рубежи. Через Кавказ, Алексей, прямой путь к Индии лежит. Вот куда стремиться нужно. Да, ты знаешь, и с турками ведь не всё окончательно решено. В Санкт-Петербургском дворце спят и видят сияющий золотом православный крест над Софией Константинопольской. Думаешь, зря, что ли, второго внука государыни Константином назвали? Во-от, сам подумай. Первый внук Александр Российской империей будет править, а вот Константин возрождённой Византией. Павлу Петровичу-то всё одно в правителях не быть, не жалует его матушка императрица.
Эко же тебя завернуло-то, Митька: Кавказ, Индия, Византия, усмехнулся Егоров. Тут не знаю даже, где и как полк зимовать будет, квартирование-то совсем у нас не устроено. А ты тут с этими, со своими прожектами.
И ничего они не мои, насупился друг. О чём при дворе говорят, о том и я тебя просвещаю. Ты же, дурень сиволапый, даже и спасибо мне не скажешь.
Премного благодарствую, дурашливо поклонился Лёшка. А то как бы мы, простые вояки, да без великосветского просвещения и далее прозябали?
Да иди ты, Егоров! буркнул Митя. Не буду я тебе более ничего рассказывать!
Да будешь, будешь, куда же ты денешься, Митька, хмыкнул Алексей. Тебе ведь с хорошими, с надёжными людьми и не поговорить даже по душам, кроме нас. У вас все там, в высоком штабе, сами себе на уме. Неосторожное слово, какое обронишь, потом супротив тебя же оно и обернётся. Не то что вот здесь.
Ну да-а, есть такое, вздохнул Толстой. Куда же деваться? А почему с квартированием пока ничего не решено, ты и сам, небось, знаешь. Вот-вот уже мирный договор дипломаты заключат, и генералы начнут бо́льшую часть войск на квартирование в губернии отгонять. А чего их все тут в одном месте держать? Провиант накладно из глубины страны везти, опять же с жильём этим нелады, в палатках ведь всё время пребывать не будешь? От хвори больше, чем от пуль, солдат вон хороним.
А по моему полку ничего не слыхать, а, Мить? спросил с надеждой Алексей. Знать бы, что на Дунае нас оставляют для егерской пограничной службы, так можно было бы и самим начинать для себя казармы строить.
Нет, по вам пока ещё молчок, покачал головой друг. Странно это, конечно, меня такое и самого удивляет. Так-то общее представление уже есть, кому и где далее быть. А вот по вашему полку всё как-то эдак смутно. Я вот три пути сейчас для него вижу. Первый это, как ты только что сказал, Дунай сторожить, второй Кавказскую линию с казаками оборонять, ну и самый последний вообще в Польшу его отправлять. Везде для егерей дело найдётся. Тут турок своими волчьими хвостами пугать, на Кавказе горцев, а в западных губерниях у нас по лесам бунтовщиков много бродит. Всё никак эта шляхта не успокоится и смуту сеет. Нет-нет, а где-нибудь то наш караул, то малый патруль насмерть посекут, порежут.
Ладно, Мить, ты если там чего услышишь, предупреди уж меня заранее, чтобы знать, к чему готовиться? попросил Толстого Алексей. Сам ведь знаешь что на Кубанскую линию, что в Польшу путь неблизкий, а у нас тут полкового имущества полсотней повозок не вывезешь. Одно вон только хозяйство Курта чего стоит.
Ладно, чего уж там, конечно предупрежу, кивнул, вставая из-за стола, Толстой. Ты где посты проверять собрался?
Сегодня в посольском квартале, далеко уже не поеду, ответил тот. До Галаца по тракту Хлебников уехал. Завтра поутру Олега Кулгунина провожать в дальний путь. Барон сказал, что тоже будет.
Да я знаю, кивнул Толстой. Тоже с ним в гошпиталь приду. Поднимем, так сказать, настроение на дорожку, и загадочно хмыкнул.
Коне-ечно, поднимешь ему, проворчал, выходя из шатра под мелкий осенний дождь, Алексей. У человека вся жизнь разом с этим увечьем поломалась. С армией, со всем привычным ещё с юношества теперь расстаётся. Какое уж тут может быть настроение!
Культю в дороге не ударять, не студить и не мочить, давал последние наказы майору Дементий Фомич. Как только вы, милейший, на постоянном месте осядете, там дегтярным мылом её уже мойте и ещё отваром тысячелистника каждый день протирайте. Мните обязательно, разглаживайте, дабы застоя внутренних жидкостей в ней не было. Так, что я ещё забыл? Сухим, жёстким полотенцем трите только, конечно, не само место отсечения, а чуть повыше его. Смотрите, главное, чтобы отёков на культе не было, а то не дай бог загноится! Так-то ничего плохого не должно с ней случиться, она у вас хорошо зажила, но всё же поберечься надо. Нога ваша, голубчик, тоже совсем залечена, тут вопросов никаких нет. У меня всё, ваше превосходительство, главный армейский врач поклонился генералу-поручику и отошёл в сторону.