Всего за 549 руб. Купить полную версию
Я вынул чек. Ленц едва удержался на ногах.
Не может быть! Что? Неужели? Ну, не получено же прошептал он хрипло.
А вы что, птенчики, думали! сказал я, помахивая чеком. Угадайте сколько!
Четыре! выкрикнул Ленц, закрыв глаза.
Четыре с половиной, сказал Кестер.
Пять! крикнул Юпп от бензоколонки.
Пять с половиной! выпалил я.
Ленц вырвал у меня чек.
Нет, это невероятно! Нет, по нему наверняка не заплатят!
Господин Ленц, сказал я с достоинством, чек настолько же благонадежен, насколько неблагонадежны вы! Мой друг Блюменталь не затруднится уплатить в двадцать раз больше. Подчеркиваю: мой друг, у которого завтра вечером я ем фаршированную щуку. И да послужит вам это примером! Заключить дружбу, получить деньги вперед и быть приглашенным на ужин вот что значит уметь продавать! Так-то, а теперь вольно!
Готфрид с трудом приходил в себя. Он сделал последнюю попытку:
А мое объявление в газете! Мой амулет!
Я сунул ему медаль.
На, возьми свой собачий жетон. Совсем забыл о нем.
Сделка безупречная, Робби, сказал Кестер. Слава богу, что мы наконец сбыли нашу телегу. А деньги нам сейчас невероятно кстати.
Дашь мне пятьдесят марок авансом? спросил я.
Сто. Ты их заслужил.
Не желаешь ли взять в счет аванса и мое серое пальто? спросил Готфрид, сладко сощурив глаза.
Не желаешь ли попасть в больницу, несчастный хамоватый ублюдок? парировал я.
Парни, закрываем лавочку, на сегодня хватит! предложил Кестер. И так заработали за день немало! Нельзя искушать Всевышнего Поедем на «Карле» за город, потренируемся хоть перед гонками.
Юпп давно уже забыл про свой насос. Волнуясь, он потирал руки.
Господин Кестер, тогда я, получается, остаюсь здесь за старшего, да?
Нет, Юпп, засмеялся Кестер, не получается. Ты поедешь с нами!
Сначала мы заехали в банк и сдали чек. Ленц никак не мог успокоиться до тех пор, пока не удостоверился, что с чеком все в порядке. А потом мы рванули с места, да так, что из выхлопной трубы посыпались искры.
VIII
Я стоял перед своей хозяйкой.
Ну, где горит? спросила фрау Залевски.
Нигде, ответил я. Просто хочу заплатить за квартиру.
До истечения срока оставалось три дня, и фрау Залевски едва не упала от удивления.
Тут дело нечисто, высказала она свое подозрение.
Отнюдь, возразил я. Вы позволите мне взять на сегодняшний вечер оба парчовых кресла из вашей гостиной?
Она грозно вперила руки в свои увесистые бока.
Вот оно что! Вам, значит, больше не нравится ваша комната?
Нравится. Но ваши парчовые кресла мне нравятся больше.
Я объяснил, что меня, возможно, посетит кузина и поэтому мне хотелось бы несколько украсить свою комнату. Она хохотала так, что грудь ее накатывала на меня, как девятый вал.
Кузина! передразнила она меня, вложив в интонацию все свое презрение. И когда же пожалует ваша кузина?
Ну, я в этом не совсем уверен, но если она придет, то, конечно, достаточно рано, к ужину. А почему, собственно, не должно быть на свете кузин, фрау Залевски?
Кузины на свете, конечно, бывают, да только ради них не одалживают кресла.
А я вот одалживаю, у меня, видите ли, очень развито родственное чувство, заявил я.
Как же, как же! На вас это очень похоже! Все вы шатуны. А парчовые кресла можете взять. Свои плюшевые поставьте пока в гостиную.
Большое спасибо. Завтра я все верну на свои места. И ковер тоже.
Ковер? Она повернулась. Кто здесь сказал хоть слово о ковре?
Я. Да и вы тоже. Только что.
Она сердито смотрела на меня.
Так он как бы часть целого, сказал я. Ведь кресла стоят на нем.
Господин Локамп, заявила фрау Залевски величественным тоном, не заходите слишком далеко! Умеренность во всем, как говаривал блаженной памяти Залевски. Не худо бы и вам усвоить себе этот девиз.
Я-то знал, что этот девиз не помешал блаженной памяти Залевски однажды в буквальном смысле упиться до смерти. Его жена в иных обстоятельствах сама не раз рассказывала мне об этом. Но ей это было нипочем. Она использовала своего мужа, как другие люди Библию, то есть для цитирования. И чем больше времени проходило со дня его смерти, тем больше изречений она ему приписывала. Теперь он уже как и Библия годился на все случаи жизни.
Я приводил свою комнату в божеский вид. Днем я разговаривал с Патрицией Хольман по телефону. До этого она была больна, и я целую неделю не виделся с ней. Теперь же мы условились на восемь, я предложил поужинать у меня, а потом пойти в кино.
Парчовые кресла и ковер производили внушительное впечатление, но освещение портило все. Поэтому я постучал к своим соседям, Хассе, чтобы попросить у них настольную лампу на вечер. Фрау Хассе с усталым видом сидела у окна. Ее супруга еще не было дома. Он по собственной воле задерживался на часик-другой на работе, лишь бы избежать увольнения. Фрау Хассе чем-то напоминала больную птицу. В ее расплывшихся и постаревших чертах все еще проглядывало узкое личико маленькой девочки разочарованной и печальной.
Я изложил свою просьбу. Несколько оживившись, она вручила мне лампу.
Подумать только, сказала она, вздыхая, ведь и я в свое время
Эту историю я знал назубок. Она повествовала о том, какие замечательные виды открылись бы перед ней, если б она не вышла замуж за Хассе. Я знал эту историю и в редакции самого Хассе. Там речь шла о том, какие перед ним открылись бы замечательные виды, если бы он не женился. По-видимому, это была самая банальная история на свете. И самая безнадежная.
Я послушал ее какое-то время, вставив по ходу дела несколько подходящих фраз, и направился к Эрне Бениг за ее патефоном.
Фрау Хассе говорила об Эрне не иначе как об «этой особе, проживающей рядом». Она презирала ее, потому что завидовала. Я же души в ней не чаял. Она не строила себе никаких иллюзий и твердо знала, что нужно постараться урвать хоть немного от того, что у людей называется счастьем. Знала она и то, что за каждую кроху счастья нужно платить вдвое, а то и втридорога. Счастье это самая неопределенная вещь на свете, которая идет по самой дорогой цене.
Эрна опустилась на колени и принялась рыться в чемодане, подбирая мне пластинки.
Фокстроты хотите? спросила она.
Нет, ответил я, я не умею танцевать.
Она удивленно воззрилась на меня.
Не умеете танцевать? Но что же вы делаете, когда ходите вечером развлекаться?
Устраиваю перепляс в своем горле. Тоже, знаете, получается неплохо.
Она покачала головой:
Мужчина, не умеющий танцевать? Нет, я такому сразу бы дала от ворот поворот!
У вас суровые правила, заметил я. Но ведь есть же и другие пластинки. Вот недавно у вас играла замечательная знаете, такой женский голос и что-то вроде гавайской музыки
А, это чудо! «И как я жить могла без тебя?..» Эта, да?
Точно! Кто только придумывает все эти слова! Мне кажется, что авторы этих песенок должны быть последними романтиками на нашей земле.
Она засмеялась.
Вполне возможно, что так оно и есть. Ведь патефон теперь стал чем-то вроде альбома для посвящений. Раньше писали друг другу стишки в альбом, а теперь дарят пластинки. Если мне хочется вспомнить какой-нибудь эпизод из своей жизни, мне стоит лишь завести пластинку, которую я слушала тогда, и прошлое сразу оживет.
Я перевел взгляд на груду пластинок на полу.
О, если судить по пластинкам, Эрна, то у вас есть о чем вспомнить.
Она встала с колен и откинула со лба непокорные рыжие волосы.
Что верно, то верно, сказала она, отодвигая ногой стопку пластинок. Но я бы все свои воспоминания отдала за одно настоящее
Я вынул все, что закупил к ужину, и приготовил стол как умел. На помощь со стороны кухни рассчитывать не приходилось, отношения с Фридой у меня были слишком неважные. Уж она бы постаралась уронить что-нибудь на пол. Но я справился кое-как и сам, да так, что не мог узнать свою комнату в ее новом блеске. Кресла, лампа, накрытый стол я чувствовал, как во мне растет беспокойное ожидание.