Всего за 549 руб. Купить полную версию
Спокойной ночи, сказал я, и приятных сновидений.
Спокойной ночи.
Я смотрел ей вслед, пока не погас свет на лестнице. Потом сел в «кадиллак» и уехал. Чувствовал я себя странно. Вовсе не так, как бывало, когда влюбленный провожал домой девушку. Теперь было куда больше нежности в этом чувстве, нежности и желания отдаться чему-то полностью. Отдаться, забыться
Я поехал к Ленцу в «Интернациональ». Там было почти пусто. В одном углу сидела Фрицци со своим дружком Алоисом. Они о чем-то спорили. Готфрид устроился с Мими и Валли на диване у стойки. Он был мил и любезен с обеими, даже с этой несчастной старенькой Мими.
Девицы вскоре ушли. Им было пора на дело, теперь наступало самое время. Мими кряхтела и вздыхала, сетуя на больные вены. Я подсел к Готфриду.
Ну, поливай, не церемонься, сказал я.
Зачем же, детка? возразил он, к моему удивлению. Ты все делаешь правильно.
Мне уже стало легче оттого, что он так просто ко всему отнесся.
Мог бы и раньше намекнуть, сказал я.
Чепуха! отмахнулся он.
Я заказал себе ром.
А знаешь, сказал я, я ведь даже понятия не имею, кто она, чем занимается. И в каких отношениях с Биндингом. Он-то, кстати, не говорил тебе тогда ничего?
Он посмотрел на меня:
А что, тебя это разве заботит?
Да нет
Вот и я думаю. Между прочим, пальто тебе очень идет.
Я покраснел.
И нечего тебе краснеть. Ты прав во всем. Я бы и сам так хотел если б мог
Я немного помолчал, а потом спросил:
Что ты имеешь в виду, Готфрид?
А то, что все остальное дерьмо, Робби. То, что в наше время ничего нет стоящего. Вспомни, что тебе вчера говорил Фердинанд. Не так уж не прав этот старый толстый некрофил-малеватель. Ну да хватит об этом Сядь-ка лучше на этот ящик да сыграй парочку-другую старых солдатских песен.
Я сыграл «Три лилии» и «Аргоннский лес». Здесь, в пустом кафе, эти мелодии наших былых времен возникли как призраки.
VII
Дня через два Кестер выбежал из мастерской.
Робби, звонил твой Блюменталь! Он ждет тебя в одиннадцать с «кадиллаком». Хочет сделать пробную ездку.
Я швырнул на землю гаечный ключ.
Черт возьми, Отто, неужели клюет?
А что я вам говорил? раздался из-под «форда» голос Ленца. Он явится снова вот что я вам говорил. Готфрида надо слушать!
Кончай трепаться, дело серьезное! крикнул я ему под машину. Отто, сколько я могу ему уступить? Предельно?
Предельно две тысячи. Сверхпредельно две тысячи двести. Упрется две пятьсот. Если увидишь, что перед тобой сумасшедший, две шестьсот. Но уж тогда скажи ему, что мы будем век его проклинать.
Ладно.
Мы надраили машину до блеска. Я сел за руль. Кестер положил мне руку на плечо.
Робби, не посрами свою солдатскую доблесть. Отстаивай честь нашей мастерской до последней капли крови. Умри стоя и положа руку на бумажник Блюменталя.
Будет исполнено, улыбнулся я.
Ленц нашарил в кармане медаль и сунул ее мне под нос.
Дотронься до моего амулета, Робби!
Изволь. Я взялся за амулет.
Абракадабра, великий Шива, в тоне молитвы произнес Готфрид, благослови этого рохлю, надели его мужеством и силой! Подержись вот здесь, а еще лучше возьми его с собой! Да, еще плюнь три раза.
Все будет в порядке, сказал я, плюнул ему под ноги и, оставив позади возбужденно махавшего мне бензиновым шлангом Юппа, выехал за ворота.
По дороге я купил несколько гвоздик и непринужденно расставил их по хрустальным вазочкам в салоне. Расчет был на фрау Блюменталь.
К сожалению, Блюменталь принял меня в конторе, а не на своей квартире. Мне пришлось подождать с четверть часа. «Ах ты, милашка, подумал я, этот трюк мне известен, так что не раскисну, не надейся». В приемной, заручившись расположением смазливой стенографистки, которую подкупил вынутой из петлицы гвоздикой, я выведал, с кем имею дело. Трикотаж, сбыт хороший, девять человек занято только в конторе, надежный компаньон, острейшая конкуренция со стороны фирмы «Майер и сын», Майеров сын разъезжает в красном двухместном «эссексе» такие сведения я собрал к тому моменту, когда Блюменталь меня позвал.
Начал он с артподготовки.
Молодой человек, молвил он, у меня мало времени. Цена, которую вы мне недавно назвали, ваша несбыточная мечта. Итак, положа руку на сердце, сколько стоит машина?
Семь тысяч, заявил я.
Он резко откинулся.
Тогда нам не о чем говорить.
Господин Блюменталь, сказал я, да вы хоть взгляните еще раз на машину
Незачем, прервал он меня, я достаточно на нее насмотрелся, к тому же совсем недавно
Но смотреть ведь можно по-разному, заявил я. Вам нужно взглянуть на детали. Лакировка, к примеру, первоклассная, фирма «Фолль и Рурбек», двести пятьдесят марок по себестоимости; затем новые резиновые покрышки, каталожная цена шестьсот марок. Вот вам уже восемьсот пятьдесят. Далее обивка из тончайшего корда
Он от меня отмахнулся. Но я как ни в чем не бывало начал свою песню сначала. Призвал его осмотреть роскошный инструментарий, превосходный кожаный верх, хромированный радиатор, сработанные по последнему слову бамперы шестьдесят марок пара; как младенца к матери, меня влекло к моему «кадиллаку», и, тоскуя по нему, я пытался увлечь за собой Блюменталя. Я знал, что при соприкосновении с ним у меня, как у Антея, коснувшегося земли, появятся новые силы. Абстрактный жупел цены не так страшен перед лицом конкретного товара.
Но и Блюменталь не хуже моего знал, что за письменным столом он сильнее. Он, как перед рукопашной, снял очки и взялся за меня по-настоящему. Мы сражались, как тигр с удавом. Удавом был Блюменталь. Не успел я оглянуться, как он уже оттяпал у меня полторы тысячи марок.
Дух мой слабел. Я сунул руку в карман и крепко сжал амулет Готфрида.
Господин Блюменталь, сказал я, весьма утомленный, уже час, видимо, вам пора обедать! Во что бы то ни стало я хотел вырваться из этого логова, в котором цены тают как снег.
Я обедаю в два, хладнокровно заявил Блюменталь, но знаете что? Мы могли бы теперь проехаться для пробы.
Я облегченно вздохнул.
А затем продолжим наши переговоры, добавил он.
Я снова вздохнул свободнее.
Мы поехали к нему на квартиру. В машине его словно подменили, что немало меня удивило. В самом добродушном тоне он рассказал мне бородатый анекдот об императоре Франце-Иосифе. Я отплатил ему таким же о трамвайном кондукторе; тогда он поведал о злоключениях саксонца в сумасшедшем доме, я в ответ о шотландской любовной парочке; и только перед самым его домом мы снова посерьезнели. Он просил меня подождать, пока сходит за женой.
Дорогой мой толстый «кадиллак», произнес я, похлопывая машину по радиатору, ясно, что эти россказни скрывают новые чертовы козни. Но не волнуйся, тебя мы пристроим. Он тебя купит, уж это точно: когда еврей возвращается, то он покупает. Когда возвращается христианин, это еще далеко ничего не значит. Он проделает дюжину пробных поездок, чтобы сэкономить на извозчике, а потом вдруг вспомнит, что ведь, в сущности говоря, мебель для кухни ему нужнее. Нет-нет, евреи добрые люди, они знают, чего хотят. Но клянусь тебе, мой милый толстячок: если я уступлю сему прямому потомку браннолюбивого Иуды Маккавейского еще хотя бы сотню, то я до конца моей жизни не возьму в рот ни капли шнапса.
Появилась фрау Блюменталь. Я немедленно вспомнил о советах Ленца и превратился из борца в кавалера. Сам Блюменталь, глядя на это, лишь подленько ухмыльнулся. Этот субъект был из железа. Ему бы торговать паровозами, а не трикотажем.
Я устроил так, чтобы он сидел сзади, а его жена рядом со мной.
Куда прикажете отвезти вас, сударыня? льстивым голосом спросил я.
Куда хотите, ответила она с материнской улыбкой.
Я болтал без умолку какое все же блаженство иметь дело с простодушным человеком. Говорил я так тихо, что Блюменталь мог слышать только обрывки фраз. Так я чувствовал себя свободнее. Хотя его присутствие я ощущал и спиной, и оно на меня давило.