Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
Маша поспешила найти, за что хорошее зацепиться, как поскрестись в запертую дверь. Она вспомнила:
А магнитик-то ты привез? Обещал же!
Это было давно, еще классе в шестом. Как-то раз они вчетвером сидели у Лёши в гостях, на просторной кухне с зеркальным потолком, и потрошили коробку жутко дорогих и не очень вкусных швейцарских конфет.
Слушай, а магнитики где? спросил Юрка, оглядывая гладкие бока обширного холодильника.
Какие магнитики? удивился Лёшка.
Ну, из поездок. Все же привозят.
Точно! подхватила Маша, грызя шоколад. У меня из Турции есть. Там море, и даже вода налита в такой стеклянной штуке. Трясешь блестки крутятся.
Как снежный шар?
Ага. Только летний. Морской шар.
А у нас все Золотое кольцо на морозилке, не без гордости вставил Сева. Суздаль там, Владимир, Сергиев Посад Это мамка с отцом еще в студенчестве катались.
Лёшка хмуро отвернулся от новенькой, блестяще-металлической, но пустой дверцы собственного холодильника.
Ну и сдались они вам, эти магниты? буркнул он.
Да нет, я удивился просто, пожал плечами Юра. Твой папа же все время в командировках, полстраны объездил, и заграницу тоже. А магнитиков что, никогда не привозит?
Не привозит. Он ничего не привозит. У него там нет времени заниматься такой такой ерундой.
Последнее слово Лёшка выдавил через силу, будто повторяя заученное, и тоскливо поглядел на холодильник. В дверцах без привычных разноцветных наклеек кухня отражалась холодным светом, и от этого становилось как-то неуютно.
Но ничего, добавил он, вот поеду сам куда-нибудь обязательно магнит привезу. Честное слово!
И вот теперь, после седьмого класса, Лёшка и вправду поехал. Не куда-нибудь, а к морю! В летний лагерь для одаренных детей, куда отправляли немногих счастливчиков в награду за призерство в какой-нибудь крутой олимпиаде сложной, с хитро выдуманными заданиями, с проверками на нестандартное мышление, совсем не как в школе. Лёшка выбрал физику. Хотя по программе она началась только в том году, его давно манили все эти фотоны, скорости света, законы Ньютона и прочие вещи, от которых Машу мутило даже в количестве одного часа в неделю. Лёшка за полмесяца до олимпиады и целую вечность после (в ожидании результатов) ходил бледный, дерганый, с решительной складкой на лбу. Он готовился к страшному.
И «страшное» наступило.
Это было героическое второе место.
Шварца поздравляли, а он хмурился и качал головой. «Да там буквально двух баллов не хватило до первого, говорил он, как будто оправдываясь перед кем-то. Еще бы чуть-чуть, и Когда папа приедет, так ему и скажу».
А потом с Лёшкой случилось море. Физик, вундеркинд и творческая натура, в августе он писал в чат друзей целые сочинения о своей жизни в лагере, об экскурсиях, лекциях, семинарах, мастер-классах, а еще о синих-синих морских волнах. Фразы в его сообщениях были стройные, лаконичные, как график параболы, но от них необъяснимо пахло через экран соленой водой и шумело необузданно-нежным прибоем. Наверное, это потому, что там, в лагере, что-то большое и важное шумело переменами и в Лёшкиной душе.
Так ты привез магнитик с моря? повторила Маша.
Лёшка, неловко ссутулившись, дернул плечом и ответил:
Нет.
Почему? удивилась она. Ты же хотел, помнишь? Честным словом клялся.
Когда? спросил он.
Спросил будто бы с недоумением, но Маша по глазам видела: помнит «когда», всё он помнит. И Лёшка, словно в подтверждение, добавил:
Да просто не успел купить. Дел было много. Времени не оставалось на такую Он запнулся на неозвученном слове и почему-то виновато опустил глаза. На такое. На мелочи. Извини, Маш.
Ладно, чего уж! Тогда признавайся, что запомнилось больше всего?
Не знаю Дорого, современно не то что наша школа. Новый комплекс, потолки высокие, оборудованные кабинеты. Всё как надо, как в больших городах.
Но Маше показалось, что он будто читает по яркой рекламной брошюрке или пересказывает чьи-то взрослые отвлеченные рассуждения. Не своими словами говорит.
А море? спросила она.
Море И море, конечно!
Лёшкин взгляд просветлел, но всего лишь на секунду, а потом снова потух захлопнулась приоткрывшаяся «дверца». И он опять прочитал по написанному, по сказанному чужим, родным, наверное, папиным голосом:
Но море на самом деле это не главное.
А чего главное? Чего вы там делали-то? стал допытываться Сева. Он никогда не умел видеть Лёшкину «дверцу».
Учились.
Все время?!
Не все, конечно. Там программа очень разнообразная. Но занятия каждый день почти были.
Ну ты чудило! гоготнул Холмогоров. И охота тебе оно еще и летом учиться?
Охота. Лёшка неожиданно серьезно сдвинул брови. А тебе нет?
Сева почувствовал резкий тон. Наверное, у него тоже была собственная «дверца», но закрывалась она, когда Севу кто-то хотел обидеть. Как тогда, в третьем классе. И сейчас он чуть заметно напрягся, стиснул челюсти, медленно и четко проговорил:
Ты это в каком смысле спрашиваешь?
Но Лёша не испугался, не шелохнулся.
В самом прямом, упрямо продолжил он. Ты бы тоже за ум брался. О б-будущем надо думать, Сев. Ты как, со-обираешься в жизни ч-чего-то достига-гать?
Но слова и дыхание внезапно дрогнули, сбились, и он, стушевавшись, замолчал. Заметив, что Шварц снова стал заикаться, Сева тут же остыл, неловко хлопнул его по плечу, добродушно пробубнил:
Да чего ты? Я ж это так Да ты чего? Не у доски ведь!
Говорить на публику этого Лёшка не умел. Не потому, что нечего было сказать. Просто под чужими взглядами ему отчего-то становилось беспокойно и жутко, и слова задыхались, застревали в горле, перемешивались на языке. Гораздо спокойнее ему было среди формул и цифр, среди стройных рядов вычислений, графиков и расчетов. Потому что у тетрадных клеток не было глаз, чтобы смотреть и оценивать, и ртов, чтобы хихикать украдкой.
Чаще всего Лёшка заикался, именно выходя к доске, и сразу превращался в странную тощую рыбу, выброшенную на берег и в панике разевающую рот. А порою и в обычных, но каких-нибудь волнительных разговорах путались и убегали от него заготовленные, сто раз передуманные фразы. Иногда это случалось даже на привычном: «А вот когда папа приедет»
Все пришли? прозвучал за спиной переливчато-усталый голос.
Маша обернулась и, прикрыв глаза ладонью от слепящего солнца, улыбнулась:
Здрасьте, Людмил Сергеевна!
Сева и Лёшка повторили эхом:
Здравствуйте.
День добрый!
Людмилу Сергеевну, классную руководительницу 8-го «В», никто не называл иначе как просто Милой. Ей не было даже тридцати лет огромная редкость для их школы, где половина педагогов помнила, «как жилось при Рюрике». Про Рюрика это говорил Юрка, убеждая друзей, что географичка Зинаида Петровна вместо очередной самостоятельной наверняка может поделиться воспоминаниями о временах варягов, если ее правильно и методично к этому подвести. Она вообще любила съезжать с темы урока на отвлеченные рассуждения, чем ученики наловчились пользоваться.
Но Мила это другое. Мила это было явление совершенно особенное. Практически атмосферное явление, как дождь или радуга.
«Она прошла, как каравелла по зеленым волнам, прохладным ливнем после жаркого дня» любило петь радио в автомобиле Машиной мамы, и девочке при этих летящих и теплых строчках вперемешку с ветром из окна почему-то всегда вспоминалась Мила.
Она вела не какую-нибудь географию или, упаси боже, физику, а самые близкие и понятные Машиной душе предметы литературу и русский язык. Мила не умела делать непроницаеморавнодушное лицо, заставлять «выйти и зайти нормально», пугать двойками карандашом, ругаться за прогулы и запрещать исправлять оценки на последнем уроке, запрыгивая в последний вагон отъезжающей «тройки» за четверть. Зато она умела улыбаться.