Юрий Каранин - Былинки стр 2.

Я так не могу. Звездная Медведица  тоже. Почему я о нем, а не о Малинке? Потому, что единственное,  перед, чем он всегда пасует,  так, это Маринкины слезы.

Он и сейчас был готов спасовать, но слишком уж натурально Маринка слезы лить умеет.

А Маринка сейчас  словно туча недельной давности: льет и льет, льет и льет.

 Долго еще будешь мокроту разводить? Дрова подмочим,  погонят нас отсюда. Но ничего нового мы от него, конечно, не услышали. Услышала бы Маринка. Обычно она снисходительно фыркала: «Смотри, как бы сам не подмочил», но сегодня она только увеличила слякоть.

Да так, что и остальные не выдержали. Остальные  это десять человек, или, по-вашему,  дюжина, если добавить к нам Тольку и Марину. Сначала «во впереглядку поиграли», затем Академика поперед вытолкнули.  Выручай.  И он не за словами в карман полез.  Мариночка, может, хватит, в конце концов? Или решила до конца над нами потешаться?

 Чего-чего?  Опешила Маринка.  Потешаться? Эх, вы, лопухи несчастные! Потешаться, говоришь? Сидите тут, и ничего не знаете.  Не помог, получается, Академик,  слезы пуще прежнего  и я так прикинул,  больше чем в три струи, полились.

 А ну ее! Не хочет говорить,  и не надо. Тоже нам принцесса на горошине. Айда купаться.  Презрительно сплюнул под ноги Малявка  младший брат Тольки.  Баба Саня последние погожие дни обещает.

 Уймись, Малявка. Успеем еще накупаться до синевы.  Толька ловко отвесил брату легкий подзатыльник.  Слушай, Мариночка. Если будешь и дальше продолжать реветь, то мы так никогда и не узнаем, что же все-таки случилось.

 Сло сло слоник пропал.  И уже новый потоп был готов залить всю землю.

 Стоп, Марина! Стоп!  Толька от неожиданности даже «строгим» именем ее назвал, что случается весьма редко.  Как это, слоник пропал?

 А откуда я знаю? Я вместе с дядей Лешей слоника покормить шла. Бабушка лычея морковного нарезала, и мне отдала. Приходим.  Увлеклась Маринка,  даже слезы пропали.  А ворота открыты, и слоника там нет.

Дядя Леша  это укротитель в цирке. А еще он дальний родственник Малинке,  Так себе  седьмая вода на киселе, но и такое родство давало нам право погладить слоника и угощать его разными вкусностями.

Дядя Леша  это убедительно, но рано я про слезы подумал,  Малинка-то снова начала часто-часто всхлипывать.

Нет, сначала я должен сказать, кто такой слоник.

Слоник  это слоненок. Маленький, Его привезли к нам в город на гастроли вместе с цирком, где выступает его мать. Временами и его выпускают на арену, где ему позволяют пошалить: хоботом кидать на трибуны воздушные шарики, или, даже, водой полить из хобота. И, оказывается, слоник

3.  пропал

Слоник, и на самом деле, пропал.

 А слониха где?  До такого вопроса и другие могли бы додуматься, но додумался только Академик.

 На месте она. Волнуется, трубит постоянно. Дядя Леша боится, что она легко может выломать ограждение, и вырваться на волю.

 И что тогда? Она найдет слоненка, и успокоится. И, вообще, ее надо выпустить.  С Академиком спорить трудно,  у него  логика железная. Почти во всех случаях.

 А если не найдет?  И это логично.  Если слониха не выламывает ограждение, значит, она не знает, где искать. Слышите, как она волнуется?  Я бы даже и не пытался спорить с логикой Малинки.  Она же начнет крушить все направо и налево. Все деревню разнесет.

«Направо и налево  это плохо».

 А кто скажет, что хорошо? Искать слоника надо, пока слониха бед не наделала. К овину сначала?  И уже понятно каждому, что последний вопрос  и не вопрос даже, а потому, не сговариваясь, рванули мы к заброшенному овину, «как угорелые».

Рванули  это слишком громко сказано, а «угорелые»  это и вовсе не про нас.

4. Абориген

Потому как, возникло перед нами что-то в брезентовом дождевике.  А чего ее жалеть? Деревня давно уже неперспективная.  Мало того, что слова слышались из-под съехавшего на глаза капюшона, так и голос исходил от прошедшего мимо нас минут пять назад человека, который ещё ни разу не возвращался назад так рано. И сгорбленную фигуру коего мы, если баба Саня не ошиблась, мы должны были через час примерно увидеть в отдалении на реке. И не часом раньше.

Не знаю, как по остальным, а по мне, так, прогулялась струя холодного ветра, никак, принесенная слонихой.

«И с чего это?»,  чтобы унять противную дрожь, спросил я сам себя.

А и правда, с чего бы это? Можно было удивиться, если бы этот выцветший от дождя и солнца дождевик не прошествовал бы мимо нас в один из дней. С привычными удочками на плече, и пластмассовым ведерком в левой руке.

Конечно, как я уже говорил, он никогда не возвращался назад. Но проходил всегда, и всегда бросал привычное: «Здорово, мелюзга».  Необидно, и, по-своему, почтительно так, бросал. И сегодня мы уже слышали это приветствие.

Только сейчас мы услышали от него нечто новое.  Нечего ее жалеть, говорю. Скоро ее и так и этак разнесут. Днем раньше, днем позже, какая разница?  А слышать такое от Аборигена  это уж извините. Аборигеном-то этого селянина прозвали за то, что он сам регулярно говаривал: «Я  абориген здесь. Старше меня здесь из мужицкого населения уже никого не сыскать. А это означает, что и меня вперед ногами должны увезти именно отсюда».

И то  правда. Уже и старушек-то можно по пальцам одной руки пересчитать. На таковых, конечно, и вторая рука понадобится, если летом считать. Но они  дачницы,  и, стало быть, городские теперь.

Не подумайте, что думку такую мне ветром навеяло. И не слонихой тоже. Голос ее от овина все еще доносится, но становится с каждой минутой тише и тише.

«Никак, слоненок нашелся?».

Нет, конечно. Толька, наверное, первым понял это, и незаметно, бочком, прошмыгнул в обход Аборигена.

А близнецы сначала назад попятились, и уже с безопасного расстояния «дуплетом», или нет,  «дуэтом»,  спросили.  Дядя, вам что? Некогда нам лясы точить.  А это-то они любят,  услышат от кого-нибудь что-то заковыристое,  и вворачивают, куда ни попадя.

Но на этот раз они попали в самую «десятку», но только для Аборигена и это  «в молоко». Не сразу, конечно, но, задумчиво взирая, как обтекает его с обеих сторон «мелюзга», изловчился-таки в самый последний момент ухватить меня за рукав.

 Нечего ее жалеть, говорю. Скоро ее и так и этак разнесут. Днем раньше, днем позже, какая разница?  Повторил он три раза, как заведенный,  «даже уши начали увядать».  Вот это да! Абориген не боится, что и его изба может попасть «под раздачу»? Или он надеется, что до его дома слониха не доберется?

А, может, и не доберется? Далеко, однако, до его избы. Когда-то деревня была большой,  обязательно устанешь, пока из одного конца в другой идти, или бежать надо. «Чижика», или «попа» гонять. И, конечно, когда в магазин пошлют, например, или по воду  до вкусной воды, а это, как раз, до избы Аборигена.

Расстояния от начала до конца теми же остались, а деревни уже нет,  от одного ряда только шесть домов осталось, другой,  что ближе к реке,  еще держится, но и здесь каждые два из трех  временные дачи. Их, конечно, еще долго не снесут, потому что этот ряд  защитная зона для буферного водохранилища, но редко, кто тут сможет жить.

Папа, например, уже давно объявления изучает, где дачи продаются.

Я потянул, было, рукав из цепкого захвата, но Абориген еще крепче стиснул пальцы,  и мои уши, прямо-таки, заныли от предчувствия, что Абориген норовит уже и до них добраться.  А куда это вы таким кагалом, как нахлестанные?

 Дядя отпусти. Я и так от ребят отстал.

Я снова потянул к себе рукав. Бесполезно.  Чем быстрее скажешь, тем быстрее догонять побежишь. Что за спешка такая? Никак, опять чью-то дачу обнесли?

 Мы дачи не обносим.

Что греха таить? При царе Косаре это было. Один единственный раз. И, конечно же, мы попались. Точнее, не попались,  убежали, кто куда. Я тогда через ров с водой перепрыгнул,  с «олимпийским» рекордом. Больше я повторить его не мог. Конечно, за мной больше собака не гналась. Убежали, но нас, все равно, раскусили, и наказали, «естэсно».