Всего за 600 руб. Купить полную версию
Парторг развёл руками; дескать, он-то понимает, да вот ведь какой народ бестолковый!
Та-ак, понятно, резюмирует итоги опроса Родион Саныч, и толстым указательным пальцем, выдернув его из-за борта костюма, как стволом пистолета, гневно затряс перед женщиной, что в равной степени относилось ко всем рабочим и не только перед ним стоящим. Но я вас научу! сделал паузу, подбирая, как видно строгое наказание.
Площадь затихла, казалось, даже птицы на лету замерли.
Скомандовал:
Вон отсюда! Я вас до колхоза не допускаю! И чтобы духу вашего здесь не было!
И грозный, с закинутыми руками за спину, последовал дальше. Подгузин за ним. Тишкин виновато пожал плечами, видимо, его партийное сознание всё же было на их стороне, сочувствует, но
Рабочие, которых только что осчастливил своим вниманием директор, какое-то время стоят, обалдело провожают взглядами его и сопровождающих его лиц.
Но вот Холодцов оживился.
Бабы, чего стоим? придушено воскликнул он. Бежим!
И он, вдохновлённый строгим распоряжением директора, подхватив свой «тормозок», ведро, запетлял среди деревьев старого парка, заросшего бурьяном и кустарником воздушные лёгкие рабочего посёлка..
За ним поспешили и женщины. Отойдя немного от «прикольного» места, Маша оглянулась.
Тётя Фрося, подняв ведро, горбясь, в коротких чёрных сапожках семенила за ними. И вскоре её согбенная зелёная спина скрылась за кустами акации от обзора «колхозников».
Выйдя к поселковой достопримечательности, стоящей одиноко на широкой асфальтированной площадке, напротив спорткомплекса, как мавзолей на Красной площади, к кирпичному красному зданию к туалету, к которому с самой постройки нет доступа, Холодцов остановился.
Фу-у Вот это врезал, так врезал весь дрожу! Вот это наказание. Ха-ха-ха! его простоватое лицо удлинилось от смеха. На глазах проступила влага.
Женщины тоже засмеялись, в том числе и Разина. Константинова смотрела на неё с недоумением только что едва не плакала, тут смеётся.
В общем так, бабоньки, заговорил мастер, переждав смех коллег, поскольку всё так не удачно сложилось, идите каждая по своим сменам. Ты, Маша, иди на перевоспитание к Филиппу. (Машу передёрнуло.) Ты, Зина, во вторую смену к Авдееву. А мы с тобой, Ефросинья Степановна, в ночную. Хватит, будем сельскому хозяйству помогать минеральными удобрениями.
На площадь въезжали автобусы. Тем, кому ещё не было отказано в доверии, потянулись к ним, с ленцой, нехотя. Они с завистью смотрели провинившимся вслед.
А над площадью раздавались команды, вдохновляющие «колхозников». Их слышно было за версту, поскольку даже у «мавзолея» отлучённые от колхоза работники, слышали голос гендиректора отчетливо.
Вы чего тянетесь?! Чего тянетесь? Живей! Подгузин, Тишкин, смотрите за ними там. За каждым смотрите. Не-ет, так дело не пойдёт! Но я научу!..
А время и впрямь было хлопотное. В колхозе «Мир» опять беда с посадочным материалом в который раз картошка погнила. И зима в этот год была вроде бы не морозная. Беда, напасть прямо-таки какая-то
Провинившаяся бригада расходилась по заданным мастером направлениям: кто домой, кто в цех.
Константинова и Разина некоторое время шли вместе, им было по пути. Маша не могла отделаться от мысли, только что удивившая её: как Ефросинье Степановне так быстро удается перестраиваться? То едва не плакала, то смеётся?..
Э-э, девонька, проговорила Разина, сплёвывая с губ невесть что, это ещё цветики. Бывало так отстирает, что на неделю, а то и на месяц его внушения хватает. Гребёт и старого и малого. Привыкай. Тут они сплошь да рядом такие, крикливые и бедовые, на него, видимо, глядя. Кроме парторга. Но тому, видать, положение не позволяет нашего брата окучивать. Так что, привыкай, если думаешь тут жить и работать.
На Машу, нашла оторопь.
«Буду увольняться! Посоветуемся с Сашей, и бежать отсюда! Или?..»
Когда она приехала сюда, ей посёлок очень понравился. Чистый, по сравнению с областным центром, раскинувшийся на живописнейших просторах среднерусской равнины, на легендарных местах российской истории, знававшая и половцев, и татар, и поляков, и фашистов. Овеянные славой и доблестью предков и в сочетании с современными постройками, лесопарковой зоной, расположенной внутри населённого пункта, превзошли все её ожидания.
До приезда, она представляла посёлок ничуть не лучше её колхоза, где улицы в жидком асфальте, особенно после дождей. И где самым красивым домом был одноэтажный деревянный местный клуб, с утоптанной возле него не одним поколением молодежи земляной танцплощадкой, да школа, тоже приземистая, широкая, тихая из-за всё редеющих учащихся.
Посёлок же распахнулся перед ней сказочным краем. О чём она не раз говорила Саше и благодарила его, что он привёз её именно сюда. И Крыма не надо Угра под боком и дикий пляж кругом, где хочу, там и лежу, загораю.
Но ко всему хорошему быстро привыкаешь, будни приземляют. А тут отношения со свекровью не заладились. Но и они не столь подавляли. Всё выравнивалось, или почти всё, с получением отдельной квартиры, пусть не в одном из кирпичных, красивых и светлых домов посёлка, но жильё несколько смягчило напряжение, и скрасила молодым существование. И душа успокоилась.
И вдруг! вчерашний кошмар, который надломил душевный баланс.
А сегодня дурость. Что-то об этом слышала. Мол, у директора на всё ума хватает: и на самодурство, и на благоразумие. И вот она убедилась в одном из этих качеств, и напугалась
«Или смириться?..» и этот вопрос отозвался в сознании набатом, предвещающий что-то мрачное и захватывающее дух. И название посёлка Республика Татаркова начало ассоциироваться с древним монголо-татарским нашествием, которое осталось в истории Руси, как «великое противостояние». А может и не только в истории. Корни явно где-то здесь прорастают.
В цех идти не хотелось. И стыдно, и страшно.
Вина в нём начала проявляться на следующий день, когда Маша вместо колхоза неожиданно появилась в цеху. Нина позвонила ему из третьего цеха и сообщила о её появлении. Он тут же, едва ли не бежал по территории завода из второго цеха. Но Маши в пультовой не оказалось.
Где она? спросил Нину. Почему не в колхозе?
А я почем знаю? У неё и спроси, не очень любезно ответила та.
Ладно тебе фыркать. Где она?
Да не знаю. Убирается, может?
Филипп по печному маршу сбежал вниз в машинный зал, к мельнице, и увидел Машу возле Палыча. Тот что-то делал у верстака и она, как маленькая, с любопытством смотрела на его занятие.
Чтобы успокоиться, волнение при её виде охватило ещё сильнее, он достал сигаретку и с силой во все легкие затянулся её дымом. Постоял немного, сделал ещё несколько затяжек и, напустив на себя вид делового и озадаченного руководителя, подошёл к верстаку. Из-за шума мельницы и печи его присутствие и приближение они не сразу услышали. Лишь когда он встал по другую сторону Шилина, она вскинула на него испуганный взгляд, и лицо её побледнело, потом начало розоветь, а глаза наполняться влагой.
Он не вынес её беспомощного взгляда, сам опустил глаза. И, глядя на обгоревший кончик сигаретки, поздоровался:
Привет, Маша. И спросил: Ты почему не в колхозе?
Она кивнула на приветствие и дёрнула плечиком, выразив этим замешательство.
Ответил Шилин:
Татарков их прогнал. Наказал злостных раздолбаев. Так им и надо!
Филипп вновь поднял глаза на Машу.
Как это? За что?
Та вновь пожала плечиком, дескать, не знаю
Так за картошку Кульманов платить не схотел, продолжил Палыч. Хоть и платит с гулькин нос, но при наших-то заработках и то давай сюда. Вот Фрося и вся бригада Холодцова перестали перебирать картошку и резать после обеда. Родион Саныч их сёдня, на площади у поссовета, и оттянул. А потом и наказал самым страшным наказанием прогнал с колхоза. Они все с рыданиями так и бросились врассыпную по цехам. Вот несчастье, вздохнул мельник. И как они теперь без колхоза жить будут? Ить, не переживут. Ха! усмехнувшись, покрутил он головой, прикрытой серой кепочкой. Как генеральным стал, так чё-нидь да учудит Хотя и до етого бывало развеселил.