Всего за 419 руб. Купить полную версию
Теперь тебя выпускают на прогулки.
Эту не велено выпускать, вмешивается Двойной подбородок. Распоряжение доктора Уомака.
Глаза Диаманта расширяются.
Что ж, а мое распоряжение сопроводить ее на прогулку, чтобы она подышала свежим воздухом.
Наконец-то моего лица коснется ветер, я почувствую траву под ногами. Даже не верится.
Диамант обводит рукой окно.
Иначе зачем нам все эти восхитительные территории? Он не сводит широко распахнутых глаз с Подбородка. Всем известна польза от свежего воздуха и прогулок для здоровья душевного и физического. Именно ради этой цели и обустраивали территории лечебницы!
Санитарка откидывает голову назад, так что подбородок растворяется в ее шее.
Само собой, ее будут сопровождать два смотрителя, добавляет Диамант. Уверен, этого вполне достаточно, чтобы соответствовать всем требованиям безопасности.
На его лице мелькает улыбка секунда, и она уже скрылась.
Очень хорошо, доктор. Подбородок явно недовольна. Ее губы сжаты так сильно, что кажется, будто рот стерли с ее лица. Она хватает меня под руку сильнее, чем раньше, и уводит меня обратно. Потом там проступят синяки красные и фиолетовые в форме ее пальцев, как раз рядом с желтыми, коричневыми и зелеными, старыми, уже почти сошедшими.
Когда я выйду на прогулку? спрашиваю я уже после возвращения в комнату.
Она не отвечает. Ее рот все еще напоминает тонко и гневно прочерченную линию, когда она разворачивается, захлопывает дверь и запирает меня.
За столом коричневую книжку точно не спрятать, места совсем нет, но вот под окном, где штукатурка отвалилась и потрескалась, есть щель. Она как раз подойдет.
После полудня я только и делаю, что гляжу в окно и жду. Солнце скрывается за горизонтом, раскрашивая золотом деревья и изгородь. Туман стелется по полям, где прячется река. Они не выпустят меня сейчас, уже слишком поздно, и длинные тени ложатся так густо, что им ничего не стоит укрыть меня.
Слива приносит мне ужин.
Когда меня выпустят на прогулку? спрашиваю я.
На прогулку?
Туда. Я указываю на окно, за которым уже легли сумерки, лишив мир всех красок, кроме серой. Туда, на территорию. Мне обещали прогулку.
Не сегодня, это точно, отвечает она. И ни в какой другой день, насколько мне известно.
Но я должна. Мне обещали! Диамант так сказал.
А-а!.. В ее глазах проскальзывает жалость, а брови складываются домиком. Она испытывает жалость ко мне, и мне этого не вынести. Я разворачиваюсь к окну.
Доктору Уомаку виднее, он принимает такие решения. Она легко похлопывает меня по плечу, будто колеблясь.
Разочарование давит на грудь словно булыжник. Диамант солгал. Конечно, удивляться тут нечему, но все же я удивлена. Здесь лгут все, кроме меня.
Глава 7
Снова колокольный звон. Кем бы ни был этот беглец, он должен находиться уже очень далеко, так что весь этот переполох по какому-то другому поводу.
Кто-то умер? спрашиваю я Сливу, когда она приносит ужин.
Ничего такого не слышала.
Тогда почему бьют в колокол?
Она хмурится.
В какой колокол?
Как это «какой колокол»? О каком еще колоколе может быть речь? О том, что звонит сейчас громче прежнего, от его «бом-бом-бом» гудит голова, и этот гул отдается в ней со всей силой. Об этом! Я указываю в том направлении, откуда, похоже, доносится звон, но теперь мне уже кажется, что он гремит сразу повсюду, со всех сторон. Я прячу палец, надеясь, что она не заметила дрожи в руке. Он звонит уже неделю начиная с субботы. На самом деле я уверена, что в колокол бьют гораздо дольше, но с этими людьми лучше быть предельно точной, даже если речь идет о несуществующих вещах. На ее лице застыло настолько тупое выражение, что мне хочется залепить ей пощечину. Колокол. Я сжимаю зубы. Этот. Чертов. Колокол. В который бьют прямо сейчас.
Она утыкается взглядом в потолок.
Нет. И трясет головой. Не слышу я никакого колокола.
Да, слышите. Это она нарочно врет, чтобы выставить меня окончательно спятившей. Да вся чертова лечебница должна его слышать!
А грубых выражений мы здесь не терпим, произносит Слива, поджимая губы. Я передам доктору. И разворачивается к двери.
И правильно, потому что вы оглохли.
Дверь хлопает, в скважине поворачивается ключ.
Ко всем чертям оглохли! кричу я вслед ее удаляющимся шагам. Ко всем чертям оглохли!
Теперь колокол так ревет, что этот грохот слышен даже сквозь ладони, которыми я изо всех сил зажимаю уши. Неудивительно, что здесь все спятили. Вообще ничего удивительного.
Я забираюсь в кровать, прячусь с головой под одеяло, но колокол не стихает. Его бой становится только громче, медленнее, глубже. Он напоминает тот звон, который я слышала во время сеанса гипноза, на той узкой дорожке на холодном ветру, когда еще пела малиновка. Птица и сейчас поет свою скорбную песню, та же самая птица, посреди могильных плит.
Как же холодно стоять на ветру, он пронизывает до костей. Я дрожу и кутаюсь в пальто. А колокол все звонит и звонит, ветер разносит по опустевшему кладбищу каждую скорбную ноту. Собралось так мало людей, как же мало нас осталось. Деревня постепенно умирает: все молодые и достаточно крепкие, чтобы работать, уезжают в города, влекомые их богатством, огромными заводами и фабриками, их черными грозящими задушить трубами.
Твердая земля безжалостно проглатывает один за другим три гроба. Священник бубнит что-то под нос, большую часть слов не разобрать они вылетают из его рта, а ветер подхватывает и уносит их к лиловым вересковым пустошам. Возможно, Бог где-то там, потому что среди нас его точно нет.
Женою рожденный[4]
Могильщики беспокойно топчутся на месте. Они ждут, когда мы уже разойдемся, чтобы они могли засыпать могилы и поспешить домой к своему чаю.
блаженны умирающие в вере Господней они упокоятся вдали трудов своих[5].
Комья земли стучат по крышкам гробов.
Что же теперь будет с тобой, маленькая Мод? Потрепанное годами лицом Филимона морщится от беспокойства.
О, со мной все будет в порядке. Его жалость раздражает меня. Я буду жить у дальнего родственника моего отца в Тонтоне.
Это ложь. Нет у меня никаких дальних родственников. Но говорить этого Филимону не стоит. Не позволю никому жалеть меня. Я этого не вынесу.
Том стоит у входа в церковь, погрузившись в размышления. Его взгляд встречается с моим.
Он приближается, встает прямо за моей спиной.
Нет у твоего отца никаких родственников, шепчет он. Куда же ты поедешь?
Я оборачиваюсь, пристально смотрю прямо на него, но взглядом его не напугать, только не Тома. Мы знаем друг друга уже сто лет, еще с детства.
У меня одно место на примете, раз уж тебе так интересно.
Нисколько. Может, он и правда беспокоится, но я сомневаюсь, что его намерения действительно добрые.
В опустевший дом я возвращаюсь одна. Каким же холодным он кажется в сумерках, мертвым, как мои братья, холодным и безжизненным, как они. Дому пришел конец, как и моим братьям.
Слышал, одному человеку нужен ассистент! кричит мне Том через дорогу.
Я останавливаюсь, но не оборачиваюсь. Он тоже останавливается. Да, он хорошо меня знает.
Это ученый, спец по растениям и всякому такому. Тебе же это нравится, да?
Бесит, что он так хорошо меня знает. Бесит, что все всё обо мне знают. И все-таки я не произношу ни слова.
Местные туда не ходят, не унимается он. Думают, что дом проклят. Ну, ты знаешь деревенских
И что? Он действительно проклят? Я разворачиваюсь к нему.
Он кивает, поджав губы.
Может быть. Так значит, ты боишься?
Конечно нет.
Нет. Он улыбается. Так я и думал. Том идет со мной какое-то время и останавливается на полпути. Дай мне знать, если захочешь туда пойти. Адрес у меня есть.
Я открываю входную дверь, шагаю внутрь и захлопываю дверь. Только тогда я прижимаюсь спиной к стене, сползаю на пол и вдыхаю запах смерти. Не могу оставаться здесь. Не могу. Не могу жить в этой вони, среди преследующих меня призраков.
Если бы я могла повернуть время вспять ровно на одну неделю. Одна неделя и не более. Я запрокидываю голову и слышу собственный вой, потому что моих любимых братьев больше нет и все из-за меня. Я вою и проклинаю Бога, а мое опустошенное сердце дает трещину и разлетается вдребезги.