Всего за 199 руб. Купить полную версию
Иддди ты!.. Умник! разозлившись, схватив за ручки мешок с тяжело изогнувшимся в нем этим без названия Ника, не оглядываясь, выбрался на тропу, полого поднимавшуюся к видневшимся вдалеке хатам.
В тени одинокого посреди луга зеленого дуба с длинной сухой рукой, вывернутой в небо, Ника остановился, с удовольствием, носом и грудью, втягивая прохладу.
Ну, что, щщщеглавль сев и вытянув ноги, обратился он к светлохвостой добыче, вывалившейся наполовину из мешка в траву. Выбббирай, как тттебя готовить: зззапекать, варить или жжжарить (Так Жанна, Баклажана их детства, допрашивала выловленных из варенья ос: «Выбирайте, как вас казнить: утоплением или отрыванием головы?!»)
Залитый солнцем, плавно спускавшийся к реке луг с крохотной фигуркой Левки на берегу, безмолвствовал. Кузнечики, заливавшие эфир с середины лета, сейчас, посреди июня, молчали Ни облачка убедился Ника, оглянувшись на такое же чистое вдалеке-вверху, над хрипотинскими хатами, небо, как и здесь, над лугом: стоявшая над головой глубокая синь, с непостижимой неуловимостью бледневшая, стекая к горизонту, дразнила откровенностью на секунду Нике представилось: бледность это оттого, что там, ближе к земле, синь, как с мели, уходит прочь оставалось понять, отчего здесь, над головой, глубоко.
Да, сссловом! Да! Чем же еще!.. ни с того, ни с сего, озлился Ника. Нету ссслова нету никакой инннформации! Только бббудешь мммычать, как пппитекантроп, да пппальцем вввокруг тттыкать лежать в мммешке с кккрапивой и хххвостом мммотать или ттторчать вон, кккак этот недоговорив, разволновавшийся, раззаикавшийся Ника воздел глаза к синеве с уходившим в нее одним из двух стволов, иссохшим, в отличие от второго
На ужин (первый же, без мамы, ужин первого хрипотинского лета) была черемша. Или спаржа?.. Что-то зеленое, уже не вспомнить ни как выглядело, ни как называлось. Но называлось В отличие от щеглавля Посреди ночи братья одновременно открыли глаза: непривычные к деревенской еде желудки сигналили о приближавшейся катастрофе Две пары босых ножек, простучав по полу, въехали в три разбросанные у порога сандалины с бабы-Люсиной кровати понеслось вслед: «Ведро в сенях» проскрипели поочередно дверь в сени, дверь во двор и над головами перепуганных беглецов распахнулась щедро посоленная, от крыльца до сараев, черная бездна. Не соображая, Левка в обоих сандалиях и Ника в одном, галопом полетели через залитый невидимым фонарем двор! Левкины руки первыми вцепились в железную ручку заведения, и Ника остался один на один с этим пугающим за спиной пространством. Извиваясь, переминаясь с ноги на ногу перед закрытой деревянной дверью с глазками от спиленных сучков, Ника сперва повторял вслух, а потом как бы уже со стороны слушал этот звучавший в голове голос кого-то, забравшегося туда, в голову: «Скорее!.. скорее!.. скорее-скорее», сменившийся вдруг тишиной Тишиной, в центре с ним, Никой позабывшим, переставшим понимать, где он что он тут делает он ли это вообще Кто-то вместо него, Ники, беззвучно забарабанившего, заколотившего кулачками в запертую перед носом дверь какой-то отделившийся от него мальчик осторожно обернулся, боясь вскрикнуть и разбудить раскинувшуюся за спиной, на расстоянии вытянутой руки, бездну с собачьей, в половину черного неба, головой Морда отвязанной на ночь собаки, оставаясь на месте, необъяснимо медленно приближалась.
Ммм ммм ммм («Милан Милан миленький»), вместо него, Ники, сказал тот, другой, отделившийся, мальчик, обернувшись всем тельцем к неподвижно стоявшему перед ним, растущему на глазах, псу.
Враждебно-нездешний, с запрыгнувшей в оба глаза бездной взгляд притворившегося собакой существа, наплывая, парализуя, разрастаясь, давя безвоздушностью дернувшись, ухнул куда-то вверх!..
Ну наконец-то, тетя Люся, отерев руки о фартук, развернула крапиву. Краса-а-авец!.. Ну! Не зря всю неделю с пустым мешком шлёндали. Кормильцы вы наши. А Левка где?
На ббберегу цокая зубами о край железной кружки, Ника, допив, проливая на грудь, воду, прикрыл фанеркой ведро, стоявшее в летней кухне у входа. Ссследующую тянет
Ну-у, заживем! улыбаясь, тетушка заводила кухонным ножом о камешек. Ты мне только его убей, вон у сарайки топорик обухом. Займу на рядах место на станции, стану такой красотой торговать! За глаза три кило затянет. О!.. (Прикинув рыбину на руках.) Хлопчики мои, племяннички дорогие, ни свет ни заря, натяга-а-ают, Жанка на мопеде доста-а-авит, а тетя Люся это самое, значит Возьмем Жанку в долю, а? На холодильнике там полендвички отрезала, огурчики только помыла. Как знала
Полендвичка, огурчики После развала огромной страны, в городском их семейном меню, год от году ужимавшемся, что-либо сверх макарон-вермишели-картошки появлялось все реже Рыбина же, ожидавшаяся уже сегодня на ужин, а после и на завтрак, превращала «отощавших за зиму» братьев, эту парочку «скелетов ходячих», присланную «отъедаться на деревенском», практически в гурманов. Вот бы мама порадовалась!.. Поела бы рыбки!.. Ничего, к выходным, к ее приезду они обязательно натягают. Нельзя не натягать, теперь, после этого для них, но не для мамы, праздника живота. Пускай тетушка подкалывает сколько захочет, обязательно выловят, еще и побольше, чем на три кило. Лиха беда начало. Вот так
Неужели сейчас он, Ника, ее убьет?.. Рыбину
Поосторожничав с первым ударом, Ника переборщил со вторым: «щеглавль» замер с размозженной головой
А где бббабушка? морщась и отмывая под рукомойником клейкие руки, спросил Ника.
Легла. Косточки ломит. Видать, к дождю.
К дождю хмыкнул Ника. На нннебе ннни облачка.
Вернув топорик на место, распихав по карманам Левкин бутерброд с полендвицей и огурцы, Ника остановился во дворе перед пустой будкой: пара вылезших на свет звеньев цепи, утоптанной в землю «Вилами закололи Зимой. Возле станции»
Чем заколоть заикание?.. Какими вилами?.. Там, на берегу: солнечный ореол вокруг головы свидетельницы Если б не Левка прощай рыбина! Как он: «По двести тринадцатой так по двести тринадцатой И два свидетеля» Остановить Хорька!.. Чем бы он, Ника, мог остановить Хорька? Этим своим: «Браккконьерством»?.. «Ррразобрались»?.. Мысленно Ника видит раскручивающийся для удара кулак Хорька болтнувшуюся из-под кулака Левкину голову его, Ники, бросок на вражью спину, заломленные Хорьковы руки поверженного, припечатанного к земле врага мотающего головой, стоя на коленках, Левку встречающиеся с его, Никиными, сияющие глаза свидетельницы И ничего больше. Только они вдвоем будут знать. То, что не касается даже брата. В первую очередь. В первую очередь Умник. Все-то ему насквозь ясно, все очевидно. Робот не будет думать выпрыгивающая из воды смерть сила, тянущая реку вперед «Рыба-рыба, ты кто?..» Когда и где началась эта Левкина без него, Ники, отдельная жизнь это его отстранение только в свое, куда вместо входа ему, Нике, эта Левкина снисходительность? Когда и где все это началось?..
Здесь! В этом месте!.. Оглядевшись, Ника осознал, что, подавшись к собачьей будке, вышел со двора не в ту калитку, и топает сейчас к речке не по прямой, через луг с дубом, а по огромной дуге, ведущей сквозь лес к «выдриной горке», когда-то открытой братьям Жанной Здесь и началось на этой самой, усеянной сосновыми иголками, тропе, по какой он сейчас шагает. С этого Жанниного «он нам всю дорогу слезами зальет» началось (вот эту дорогу «зальет», эту самую и даже, кажется, в этом самом месте: в этом хилом малиннике, обступившем тропу, он тогда хлюпал носом) С этого началось: с беззаботной физиономии уводимого Левки, так легко бросившего брата одного среди леса, пусть уже и в виду огорода и хаты, маячивших за деревьями. В первый раз бросившего, чтобы тою же ночью бросить и во второй: его, Никины, кулачки, барабанящие в запертую дверь сортира Она не открылась, дверь И черная бездна в собачьих глазах теперь только его, Ники, бездна Дверь нужника, отделившая героя-всезнайку от заики.