Измайлов Лион Моисеевич - Моя лучшая книга стр 12.

 Хотели по мясу обогнать, обогнали по разврату.

 Ничего,  сказал Ступкин,  мы их раньше по вранью обгоняли, а теперь по правде уделали.

Председатель Будашкин грустно посмотрел на Ступкина и сказал:

 Дурью маемся, а надо бы делом заниматься.

Сложный случай

 Доктор, болит голова. Температура небольшая, но противная. И ломит в суставах перед непогодой.

 Спите нормально?

 Не очень.

 А бывает так, что кофе выпьете и заснуть не можете?

 Да, точно бывает.

 Особенно от бразильского кофе?

 Да от любого.

 Нет, не скажите, бразильский самый лучший. Я лично пью бразильский, когда достаю. Сейчас трудно с бразильским, а другой я не пью.

 Доктор, температура небольшая, но противная.

 А позавчера в магазине за чаем стояла. Индийский давали. Передо мной кончился, а я другой вообще не пью. Только индийский. Но где его теперь взять, ума не приложу!

 Доктор, и суставы ломит. Если перед плохой погодой. Отчего это?

 Это от погоды. Если погода меняется, у вас суставы ломит, верно?

 Точно.

 Это от погоды. Это бывает. Погода меняется, суставы болят. Это от погоды.

 И температура небольшая, но противная. От нее чувствую себя плохо.

 Крабы пропали. Раньше один больной доставал. Потом сам пропал. Либо вылечился, либо перешел к другому врачу. Нет, он вылечиться не должен был так быстро. Он секцией в продуктовом заведовал, такие болеют подолгу, если попадут к хорошему врачу. Значит, перешел к другому. Или переехал. Но только не вылечился.

 И болит, доктор, голова.

 А не подташнивает?

 Тошнит.

 А отчего?

 Даже не знаю.

 От икры?

 Нет, от икры не тошнит, это я точно знаю.

 Вот и меня тоже. От икры не тошнит, особенно от черной не тошнит. От красной тоже не тошнит, но уже не так сильно. Воту меня один больной был

 А что у него было?

 Он икру доставал.

 Я говорю, у него что было-то?

 Так я вам говорю: икра у него была. Он мне ее доставал. Потом перестал. И все. Пропал.

 Уехал?

 Да, насовсем.

 За границу?

 Еще дальше.

 Это куда же дальше?

 Туда, где нет ни икры, ни крабов.

И где бюллетени не нужны.

 Мне бюллетень не нужен. Мне главное чувствовать себя хорошо.

 Как же чувствовать себя хорошо? Голова болит, температура противная, суставы ломит

 Доктор, а это вылечивается?

 Ну, конечно, а кем вы работаете?

 Инженером.

 А-а-а. У инженеров это все плохо лечится. Тем более все это без крабов, без игры, без кофе и чая.

 Да я могу безо всего этого обойтись.

 Вы-то можете, а другие никак.

 Но меня другие не интересуют. Ведь болит-то у меня. И здесь болит, и здесь

 У вас, видно, и с головой не все в порядке.

 Вы так думаете, доктор?

 Убеждена. Надо голову проверить, и в первую очередь. К невропатологу вам надо, дорогой, к невропатологу. А как только головку наладите, так сразу ко мне. И все тут же пройдет.

 Ладно, доктор, я пойду. Значит, все, что у меня в портфеле,  икру, крабов, кофе,  все это к невропатологу нести? Счастливо, доктор.

Инициатива масс

Секретарь парткома НИИ машиностроения зашел в кабинет директора и сказал:

 Иваныч, отстаем мы от народа.

Семен Иваныч от испуга стал таращить глаза так, будто хотел увидеть тот самый народ, от которого отставал.

 Так ведь же повесили в цехах лозунги: «Даешь гласность!», «Берешь демократию!».

 Мало,  сказал Селезнев.

 Вахтеру выговор объявили за отсутствие самокритики.

 За что, за что?

 Ну, в его дежурство, пока он спал, из столовой два мешка сахара вынесли, с него кепку сняли и штаны.

 Ерунда это все. Демократия это инициатива масс. Посмотри, на соседнем заводе люди сами директора выбрали.

У Семена Иваныча глаза снова полезли на лоб.

 Ты что же, от меня избавиться хочешь?

 Я хочу, чтобы люди пар выпустили, кипят люди-то. Вон позавчера скандал устроили, кричали, почему столовая в обед не работает,  обнаглели вконец. Короче,  сказал Селезнев,  надо нам кого-нибудь из завотделами переизбрать. Ну, к примеру, Ивана Сергеевича Загоруйко.

 Да ты что,  возмутился директор,  он же приличный человек, не пьет, знания, опыт

 Вот и хорошо,  сказал Селезнев.  Головой работать надо, а не другим местом. Пораскинешь мозгами, поговори с Загоруйко, потом позвони в отдел, намекни: мол, молодым дорогу, пора развивать инициативу масс.

Директор набрал номер отдела. К телефону подошел Поляков, инженер довольно склочный. «Как раз то, что надо»,  подумал директор и стал намекать со свойственной ему изобретательностью:

 Слышь, Поляков, ты завотделом хочешь стать?

 Ну,  сказал Поляков.

 Баранки гну,  остроумно ответил директор.  Это тебе не при старом прижиме. Сейчас народ сам тебя выбрать должен. Бери народ и дуй к секретарю парткома. Так, мол, и так, хотим выбрать нового завотделом.

Через десять минут в кабинет секретаря парткома ворвались пятеро под предводительством Полякова. Это были Тимофеев Сергей Васильевич, человек скромный, неразговорчивый. Тамара Степановна, женщина полная и болтливая, Аркашка, так его все называют Аркашка, есть такие люди, им уже под пятьдесят, а они все Аркашка да Аркашка, Галька Зеленова наша отечественная секс-бомба. Вот уже сколько лет не может найти себе бомбоубежище, и Поляков.

Вот он, Поляков, и начал:

 Всюду люди перестраиваются, начальников себе выбирают, а мы что, космополиты, что ли, какие?

Секретарь парткома Селезнев говорит:

 Вот они, первые ростки нашей демократии. Давайте собирать собрание.

На следующий день собрались. Директор пришел, председатель месткома.

Селезнев говорит:

 Мы собрались сегодня здесь по просьбе трудящихся. Иван Сергеевич Загоруйко, который успешно руководил отделом, оказался неперспективным работником. Как считаешь, Иван Сергеевич?

Загоруйко говорит:

 Я давно уже за собой стал замечать, что я неперспективный. Чувствовал, что надо меня переизбрать, а сказать стеснялся.

 Вот,  сказал Селезнев,  Иван Сергеевич это вовремя понял, с первого раза. Два раза объяснять не пришлось. Так что давайте выбирать. Какие будут предложения?

Тимофеев тихо так, скромно встает и говорит:

 Я предлагаю Тимофеева. У него опыт, связи, трезвый взгляд на дело.

Народ заволновался. Все думали, что он Полякова выдвинет. А тут он сам выдвинулся.

Тогда Мария Степановна говорит:

 А я чем хуже? Я себя тоже предлагаю. У меня тоже связи. Два раза замужем была.

Галька Зеленова вскочила, кричит:

 Как вам не стыдно? Это нескромно. Я тоже в начальники хочу. Я молодая, активная.

Аркашка говорит:

 А я что, рыжий, что ли?

Поляков, который всю эту кашу заварил, кричит:

 Товарищи, что же это такое?! Что же вы все без очереди лезете? Каждый себя предлагает, а меня кто же предложит? Я должен быть начальником. У меня и поддержка сверху.

Он посмотрел на директора, но тот сделал вид, что в первый раз его видит.

Селезнев говорит:

 Молодцы, дружно взялись за дело. Смелее, товарищи, резче. Давайте обсуждать кандидатуры. Кто предложил Тимофеева?

Сергей Васильевич говорит:

 Я предложил Тимофеева. Он человек непьющий, негулящий. Знания его вам известны. Да чего там, вы меня все знаете.

Тамара Степановна говорит:

 Знаем, знаем, снега зимой не допросишься.

Галька Зеленова говорит:

 А позавчера в лифте ехали. Народу много было. Он ко мне прижался так, будто холостой. Я ему на пятом этаже говорю: «Сергей Васильевич, что же вы ко мне прижались-то так, ведь мы с вами в лифте уже одни остались», а он мне говорит: «Ой, извините, я вас не заметил».

Поляков говорит:

 А чего его в начальники выбирать, его, того и гляди, ногами вперед понесут, а туда же в начальники.

В общем, четверо проголосовали против одного.

Мария Степановна встает и говорит:

 Голубчики вы мои, всем за свой счет давать буду, отпуск всем летом дам, тебе, Аркаша, безвозмездную ссуду выбью, вам, товарищ Поляков, квартиру будем хлопотать.

Сергей Васильевич говорит:

 А мне чего?

 А вас в начальники выберем, но в следующий раз.

Сергей Васильевич говорит:

 И вас в следующий раз. А сейчас я против. Она два часа по телефону треплется, в обед по магазинам бегает, а потом ест два часа и чавкает, как устрица.