Всего за 199 руб. Купить полную версию
А пацан всё приближался и ничуть не сомневался.
Здравствуйте, вежливо протянул он. А вы откуда Лёньку знаете?
Тебе какая на хрен разница?
Вдруг вы его похитили. Мы хотим удостовериться, что Лёнька в безопасности.
Для говнюка он был до забавного интеллигентным. Ещё скалился так нагло, будто я должен был зассать и быстренько свалить.
И тут он выдал:
Или мы позвоним паладинам.
Пухлый молчал.
Я заржал, схватил пацана за воротник рубашки и, притянув ближе, пригрозил:
Давай, звони, интеллигент ты хитрожопый. Заодно про вымогательство расскажем. И дружков твоих не забудем. Вместе поедете в исправительную школу, где грёбаных батончиков лет пять не увидите.
Пацан осторожно убрал мою руку, оскалился, оправил воротник и, сохраняя важность и спокойствие, вернулся к своим. Троица пошепталась и свалила.
Мы с пухлым потащились дальше. Он слёзно просил проводить его до дома, типа сейчас эти гады срежут через двор и будут караулить у перекрёстка. Или пролезут через пустырь и поймают в частном секторе. Пришлось сжалиться и проводить, точно зная, что не успею подать документы и отхвачу от папаши. Ему, конечно, насрать было на мою учёбу, просто он не хотел бодаться с социальной службой. Уж её он, на моё счастье, боялся.
Вообще, его всегда больше заботило собственное благополучие и то, что о нём подумают люди. Только поэтому он не трогал меня, хотя черти в его глазах порой выплясывали.
Я тут живу. Пухлый показал на белый дом с зелёной крышей и двинул к калитке.
Слышь, Лёнь. Разберись с этим поскорее. Никто не будет провожать тебя каждый день.
Он закивал, хотел сказать что-то ещё, но тут выскочила девчонка в рваных джинсах, схватила его за шиворот и толкнула себе за спину. Зыркнула на меня злобно и вдруг опешила.
Люций Стокер, торжественно воскликнула она в точности как ведущий на церемонии вручения.
Мы типа знакомы?
Типа да.
Я честно силился её вспомнить, но не смог и виновато пожал плечами. Она, кажись, расстроилась. Подошла ближе и уставилась так тоскливо, будто спустя десятилетие нашла пропавшего сына, которому больше не нужна.
Твои глаза забыть невозможно. Она дурно улыбнулась. Нина Венская.
«Вафля? Чёрт возьми, серьёзно?»
Когда видел её в последний раз, красавицей она не была. Страшненькой и осталась: такая же лупоглазая, брови мохнатые, рот чуть кривой. Единственное хорошо стройной она вышла. И голос мелодичнее стал.
В детстве мы с пацанами измывались над ней, обзывали по-всякому. Она, конечно, дико обижалась, гоняла нас по двору, а кого ловила хреначила нещадно. Мы же только больше распалялись, за косы дёргали и всё такое. Грёбаные малолетки. А она, вон, по глазам меня узнала.
Вафля? на всякий случай уточнил я, припоминая, при каких обстоятельствах мы расстались.
Кажись, она приезжала на аэродром с матерью, стояла в толпе в красном платье. А может, не она это была. Мы ж накануне попрощались, она мне брошь в виде фиалки подарила. Наплела ещё, что это типа талисман. А я нежно хранил чёртову безделицу, но хрен знает куда дел её в итоге.
Смотри-ка, вспомнил. Она обрадовалась, будто спор выиграла, и на прозвище не обиделась. А ты чего здесь?
Вот не хотелось ничегошеньки рассказывать, но она так удачно подвернулась не папаше же душу изливать. Да и жили мы раньше рядом, играли вместе и всё такое. Вроде девчонка была неплохая, вряд ли сильно изменилась. Да и не той она масти злобными только породистые сучки становятся. А Нинка Это просто Нинка. Вафля. Такая родная и такая незнакомая, чёрт возьми.
Нин, а давай пройдёмся?
Она будто того и ждала, даже подпрыгнула и нетерпеливо взвизгнула от радости. Сказала, что предупредит родителей, шутливыми подзатыльниками загнала брата домой и, скинув тапки, скрылась за дверью.
Ждать пришлось минут двадцать. Я от скуки сотню разных эпизодов, как она там отпрашивается, придумал: вот стоит на коленях, скрестив руки, слёзно тараторит, что пойдёт ненадолго; вот рыдает взахлёб и заверяет, что это важно; вот катается по полу, вцепившись в волосы. Короче, в башке хороводила полная херня, типа она там воет, локти кусает и всё такое. Долго уж очень отпрашивалась.
Тут дверь распахнулась и на крыльцо выпорхнула Нинка. Переодетая, причесанная, накрашенная. И куда вырядилась? Неужто передо мной красоваться собралась? Балда! Она, наверно, забыла, как штаны порвала и топала через три двора, прикрывая руками голую жопу.
Кажись, тогда чей-то день рождения был. Или просто праздник какой-то. В общем, денег на подарок мы не наскребли, и Нинка предложила нарвать цветов в чужом палисаднике. Пацаны сразу оживились, хотя я предостерёг, что затея говно.
Короче, мы потащились на соседнюю улицу, там было несколько богатеньких частных домов. Нинка сходу заприметила самые красивые цветы и полезла за ними. Сама. А забор был высокий, с пиками. В общем, она торопилась, нервничала видать, а когда вылезала уже, штанами зацепилась и разорвала их вместе с трусами. Повезло, что жопа уцелела, но тогда мы об этом не думали и ржали дико. Все, кроме Нинки, разумеется, она плакала.
И вот после таких воспоминаний как я мог её девушкой считать? Ну какая она девушка, она Просто Нинка!
Но мама учила быть обходительным.
Красивое платье.
Спасибо.
Нинка смущённо погладила себя по бокам, расправила юбку и улыбнулась. На комплимент напрашивалась, но платье я уже похвалил.
Идём на стадион: все там собираются, позвала она.
И мы двинули к стадиону.
Город казался смутно знакомым, будто из сна. Всё изменилось, но как бы осталось прежним. Я точно ходил по этим улицам, за углом раньше был хлебный, а напротив него ресторан с морепродуктами. Ещё где-то здесь стояла тележка со сладостями, а перед новым годом все фонарные столбы на Павловском украшали искусственной хвойной гирляндой. Но проектор в башке давно заржавел, выцветшие картинки крутились со скрипом. И память ложно твердила, что небо было выше и солнце ярче.
Ты к нам надолго? спросила Нинка.
До двадцати.
Часов?
Лет. Сбегу прямо в день рождения, пока папаша не опомнился.
Нинка не стала ничего выспрашивать, а мне расхотелось пузырить перед ней сопли. Решил приберечь историю на другой раз, когда случай подходящий выпадет.
Мы болтали о всякой ерунде, вспоминали детство Нинка зла не держала за прошлые обиды. Увлечённо вещала, что закончила школу со средним баллом восемьдесят пять, поступила на факультет психологии будет работать на линии доверия. А я промолчал о том, что завалил выпускные экзамены. Она радостно делилась успехами отца: он пару лет назад начал свой бизнес по продаже керамической херни, которую ваяла её мать. А я умолчал, что папаша временами шепчет стрёмные комплименты. Потом она делилась впечатлениями от поездки на Седьмой архипелаг, вскользь упомянула, что всерьёз занимается фотографией, и не задавала вопросов. Вообще ничегошеньки не спрашивала, будто боялась спросить не то. А может, насрать ей было на всё, что со мной связано.
Мы быстро дотащились до старого стадиона, на котором не было ни тренажёров, ни забора, ни части трибун. В одном конце поля стоял импровизированный трамплин из досок и всякой херни. Вот недалеко от него под уцелевшим навесом и собралась компания из двадцати примерно человек.
Ты не стесняйся: они все нормальные, заверила Нинка и ушла к девчонкам.
Пришлось следовать правилам. Я нехотя скалился, изображая радость, и пожимал руки, кивал и назывался, совершенно не запоминая чужие имена. Чувствовал себя жутко некомфортно, никого не знал и понятия не имел, зачем мы сюда притащились.
Дико хотелось уйти, свести разговоры к минимуму, спрятаться. Но чисто машинально я разыгрывал дружелюбие и тихо ненавидел себя за дрянной спектакль. Нагло гнал, что ещё не со всеми познакомился, что вернусь позже и всякое такое, точно зная: им совершенно насрать, вернусь я в итоге или нет.