Бочкова Елена - Запретная любовь стр 9.

Он долго смотрел на резьбу на стене. Эти мелочи были результатом времени, проведённого там, под лампой с зелёным абажуром, рядом с Нихаль.

Аднан Бей протянул руку и взял со стола незаконченный портрет Нихаль. Он ещё не был готов; не были видны ни волны волос, как шёлковая рамка обрамлявших лицо, ни болезненная вялость худенького личика. Но под нечёткими линиями он ясно видел больное лицо, вызывавшее желание заплакать.

Ах! Печальное лицо Нихаль, дрожавшее хрупким изяществом розы, которая быстро увянет, белизна которого будто жаловалась на жизнь, а нестойкий розовый оттенок давал обманчивое ощущение радости! Улыбавшиеся глаза, которые во время болезни пытались обмануть вас лживыми улыбками, пытались ввести окружающих в заблуждение лживым счастьем, а в глубине плакала больная душа! Он всё это видел. Он вспоминал болезни дочери, её нервные припадки, начинавшиеся с затылка, неделями длившиеся головные боли. Вдруг ему показалось, что на него смотрит плачущее, грустное лицо Нихаль. Он хотел, чтобы сегодняшний день был стёрт из его жизни за минуту. Да, сегодняшний день должен быть стёрт, день должен был пройти в борьбе, как и все другие, он не должен был проиграть. Сделанное предложение казалось чем-то не поддающимся возмещению. Ему не приходило в голову изменить то, что было сделано или отступить. Позади плачущего больного лица было другое лицо, полное поэзии и молодости, с чёрными волосами, длинными бровями и большими томными глазами, улыбавшееся ему безумной улыбкой.

***

Несрин показалась из-за двери и сообщила:

 Приехали, господин!

Позади послышался голос Нихаль:

 Отец! Вы приехали раньше нас?

В комнату вбежала Нихаль, стройная фигура которой в голубом платье без пояса была слишком высокой для её возраста, а меланхоличное лицо напоминало узкую мордочку козлёнка; она взяла отца за руки, приподнялась на мысочках ботиночек и подставила лоб к губам отца.

 Вы от нас избавляетесь и убегаете, верно?  сказала Нихаль.  Ну, куда Вы ходили? Почему не захотели сказать нам, что собирались выходить? Нам рассказал Бешир. О! Мой маленький Бешир мне обо всём рассказывает.

Отец слушал с улыбкой, а она сопровождала каждое слово каким-то движением, и с непоседливостью, свойственной детям, то трогала что-то на столе, то касалась руками подола платья:

 Мы тоже хорошо провели время! Если бы Вы знали, сегодня странность мадемуазель была на высоте. Она рассказывала Бюленту историю одного попрошайки, которого знала в детстве. Так странно! Так странно! Старик проглотил большой кусок хлеба

Когда Нихаль рассказывала, она сложила вместе тонкие, худые руки, через которые, казалось, было видно солнце, поднесла их ко рту и словно проглотила огромный кусок хлеба бесцветными губами маленького рта:

 Вот так! Вы должны увидеть, когда показывает мадемуазель Вы же знаете Бюлента! Все в саду смотрели на нас, когда он заливисто смеялся. Скажем мадемуазель, папа, пусть она за столом и для Вас покажет.

Она сидела на коленях на ковре, прислонившись к коленям отца, и в подробностях рассказывала о прогулке в Бебек Бахчеси, перескакивая мыслями туда-сюда, как порхающая бабочка. Потом вдруг спросила с серьёзным лицом:

 Куда Вы ездили? Расскажите, куда Вы ездили в тайне от нас?

Он ответил, не задумываясь:

 Никуда!  Как только лживый ответ вырвался из его уст, он покраснел от стыда, который невозможно скрыть, и решил исправиться:

 В Календер!

Она сразу обнаружила этот обман благодаря странной способности, присущей детям с нервными болезнями:

 Нет, отец! Вы краснеете, значит хотите что-то скрыть от нас.

Она встала, наклонила голову с притворной обидой, надула губы и косо посмотрела на отца.

В ту самую минуту без подготовки, пока не появилась настороженность, он почувствовал насущную потребность всё рассказать, чтобы очистить совесть перед существом, сошедшим с небес, перед невинным ребёнком, бросить правду, лежавшую камнем на сердце, перед этой худенькой девочкой. Он протянул руку, взял Нихаль за запястье и прижал к себе этого худого ребёнка, похожего на тонкую нежную ветвь, не допускавшую возможности, что из неё может получиться женское тело; запустил пальцы в её волосы, похожие на облако светлого шёлка над маленькой головой. Нихаль, мгновение назад весело щебетавшая, теперь ждала с тревогой на лице, как птица, которая почувствовала дыхание опасности, пролетевшее в тишине над её гнездом. Тогда Аднан Бей не смог сдержаться и спросил:

 Нихаль! Ты же меня любишь? Очень, очень, очень любишь.

С присущей детям хитростью она не захотела отвечать, не поняв смысла вопроса. Отец продолжил:

 Нихаль, я думаю кое о чём для тебя.

Его сердце сжималось, когда он говорил эту ложь:

 Пообещай мне, поклянись, что не будешь возражать и согласишься. Потому что любишь меня, да, потому что любишь меня

Он не мог закончить фразу и обнаружил в своём голосе что-то, пронизывавшее тело холодной дрожью. Аднан Бей трусливо замолчал, подобно преступнику, не осмеливавшемуся признаться в убийстве. Нихаль медленно убрала руку и на шаг отошла от отца. Она, бледная и безмолвная, посмотрела на него с робким вопросом, застывшим на устах. Но не задала этот вопрос. Почему? Неизвестно. Ничего не предполагая, не пытаясь найти смысл в словах отца, она вдруг почувствовала, что мужчина, которого она любила больше всего на свете, отец хочет сказать ужасную ложь, которая тотчас сломает ей жизнь, а не как обычно обмануть в мелочах.

В комнате было темно, но они видели друг друга среди сумрака. Между ними словно дул холодный ветер. Отец и дочь молча смотрели друг на друга. Разговор, который необходимо было продолжить, вдруг оборвался. Нужно было прервать эту тишину. Аднан Бей упрекал себя. Зачем он решил сказать сегодня, когда ещё ничего не сделано и даже не получен ответ?

Вдруг они услышали похожий на колокольчик смех Бюлента, бежавшего по холлу. Кто-то гнался за ним. Бюлент убегал, его смех и топот маленьких ножек то доносились до места, где произошла эта беззвучная катастрофа, то исчезали в дальних углах холла. Чтобы что-то сказать, Аднан Бей произнёс:

 Наверное, Бехлюль снова гонится за Бюлентом

Нихаль сказала:

 Попрошу, чтобы перестал. Ребёнок и так устал, сегодня мы всё время ходили пешком.

Нихаль искала повод, чтобы сбежать.Аднан Бей полагал, что разговор нельзя было оборвать и останавливаться опасно и решил обязательно рассказать об этом кому-нибудь другому, если не расскажет Нихаль.

 Нихаль!  произнёс он.  Скажешь мадемуазель? Я хочу её видеть.

Нихаль вышла, исчезнув в темноте, как белая тень. Шум в холле продолжался; Бюленту от смеха уже не хватало дыхания, чтобы убегать от Бехлюля, гнавшегося за ним и он спрятался в угол, за креслами, где взволнованно ждал и наблюдал за выпадами преследователя. Когда происходил выпад, он с криком принимался снова носиться по холлу.

Нихаль вышла из комнаты и серьёзным голосом крикнула Бюленту:

 Бюлент! Хватит уже, снова вспотеешь. Виноват тот, кто тебя дразнит!

Это был открытый выпад в сторону Бехлюля. Нихаль не смотрела на него. Дома они, брат и сестра, были врагами. Нихаль три дня не разговаривала с ним после ужасной ссоры из-за его слов про шляпку мадемуазель Де Куртон.

Увидев её, Бехлюль остановился, смочил языком, высынутым из-за зубов, тонкие светлые усы, и искоса посмотрел с усмешкой. Когда Нихаль схватила Бюлента за руку и повела наверх, Бехлюль почесал кончик носа и крикнул вслед:

 Моё почтение мадемуазель Де Куртон.

Потом добавил, растягивая слоги:

 И симпатичным цветам на её красивой шляпке

Нихаль не ответила. Такой насмешки всегда хватало для многочасового скандала, но на этот раз она ограничилась тем, что приятно скривила губы и выразила этим то, что хотела. Они с Бюлентом, которого она держала за запястье, бегом поднималась по лестнице. Бюлент чувствовал неудержимый прилив свежих сил, дёргался в руке сестры и прыгал по ступенькам. Когда пришли наверх, он освободил запястье и начал радостно бегать в холле, как жеребёнок, вдруг оказавшийся свободным. Несрин зажигала свечи в люстре и встала на стул, чтобы дотянуться до них. «Ах, мой генерал, если ты толкнёшь меня, я упаду»  сказала она. Бюлент не ответил. Увидев Бешира, который тихо поднялся наверх за ними, он подбежал к нему, маленькими руками дотянулся до пояса и обнял изящного худого четырнадцатилетнего эфиопа, юность которого усиливала изящество невинности. Он просил, умоляя раскосыми глазами, которые так нравились Пейкер, и ожидал согласия Бешира, томное, тонкое лицо которого вызывало желание поцеловать его: «Давай снова поиграем, помнишь, как мы бегали в прошлый раз! Ну же, Беширчик, ну же!» Он просил, забравшись на него и пытаясь подняться выше, чтобы задушить поцелуями лицо, которое уже немного желало согласиться. Взгляд Бешира был прикован к плафонам люстры, которые зажгла Несрин, он смотрел на Нихаль, вспоминавшую, для чего она поднялась наверх; ждал от неё приказа, небольшого сигнала.