Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
Покорный взгляд на Нихаль, счастливый тем, что ему позволяли дышать, получать приказы и участвовать в её жизни бросал душу этого бедного существа к ногам молодой девушки.
Вдруг Нихаль вспомнила и сказала себе: «Мадемуазель!» Несрин закончила работу наверху и теперь со свечой в руке опаздывала спускаться вниз; она сказала Бюленту, который принёс Беширу освободившийся стул: «Но, мой генерал, мне нужен этот стул, я ещё буду зажигать люстру в холле внизу», и выглядывала, чтобы главным образом посмотреть на игру. Нихаль прошла мимо. Из двери холла она вышла в коридор к спальням, и постучала в дверь третьей комнаты.
Каждый раз, переодев детей после прогулки, мадемуазель Де Куртон закрывалась у себя в комнате и оставалась там несколько часов, чтобы помыться и переодеться. В это время личная комната старой девы была закрыта для детей и всех остальных.
Нихаль крикнула: «Мадемуазель! Вы сходите к отцу? Он хочет Вас видеть.» Она убежала, не услышав ответа и снова пошла в холл.
В холле началась игра. Зрителей стало даже больше. Несрин со свечой в руке по-прежнему ждала, когда освободится стул. Джемиле, десятилетняя дочь Шакире Ханым, наблюдала за игрой, страстно желая поучаствовать, Шайесте, ставшая главной служанкой после замужества Шакире Ханым, пришла наверх, чтобы позвать Несрин и смотрела за игрой, время от времени задавая вопрос: «Что стоишь, девчонка? Внизу ни зги не видно, что скажет господин?»
Нихаль присела. Бешир сначала немного заколебался и сделал перерыв в игре, но снова принялся тянуть стул, на котором сидел Бюлент, когда увидел, что она не возражает.
Время от времени мадемуазель Де Куртон привозила детей в Бейоглу и водила по магазинам, чтобы исполнить их желание что-то купить. Во время таких путешествий Бюлента больше всего сводили с ума поездки в фаэтоне. Для него было праздником изредка вырваться из особняка, где они жили круглый год, и прокатиться в фаэтоне.
Сейчас они с Беширом совершали прогулку в фаэтоне по Бейоглу, останавливались возле кресел, заглядывали в магазины и покупали разные мелочи:
Возница! говорил он, теперь в Бон Марше! Ах! Приехали? Да, приехали! Меч в витрине! Скажите, сколько стоит меч? Пять лир? Нет, дорого! Двенадцать курушейТолько хорошо заверните! Готово? Какой длинный! Не влезет в фаэтон.
Неизвестно насколько большим в воображении стал меч, если Бюлент не мог найти места для свёртка, который словно держал в руке. Наконец, он запихнул его в фаэтон и снова уверенно приказал вознице:
Теперь к кондитеру, к Леброну! В кондитерскую Леброна, возница!
Фаэтон двигался. Джемиле, наконец, не выдержала и включилась в игру, толкая стул сзади; Несрин сказала: «Ах, мой генерал! Ты отвлёк меня от дела!», отказалась от стула и спустилась вниз. Шайесте крикнула издали:
Бешир, много не бегай! Уронишь ребёнка.
Нихаль сидела неподвижно, безмолвно, с задумчивым вгзглядом и по инерции слушала болтовню Бюлента. Он говорил кондитеру:
Нет, нет, Вы не поняли! Не та, а другая корзинка, не видите? У неё наверху мешок, а между ленточками птичка. Я отвезу её старшему брату. Поняли, да? Бехлюль Бею Он всё время привозит мне шоколад. Конфеты положили? Положите также десять абрикосов! Хорошо! Хоть бы не помялись!
С большой осторожностью он будто взял корзинку из рук кондитера и сказал: «Пусть лежит здесь, у меня на коленях!» а потом снова приказал вознице:
Мост! К мосту! Мы всё купили. Быстрее, не успеем на пароход, бегом, бегом Что мы скажем отцу, если опоздаем?
Шайесте снова крикнула издали Беширу:
Сейчас ты ударишься о тумбочку. Тоже мне! Слушаешь, что сказал ребёнок.
Бюлент теперь подражал мадемуазель Де Куртон и говорил по-французски, как она, держась за голову двумя руками:
О! Будет казаться, что нас уносит вихрем.
Потом он крикнул по-турецки вознице, но на турецком языке мадемуазель Де Куртон:
Вёзуниса, стои! Стои!
Бюлент так хорошо подражал манерам, тону и беспокойству старой гувернантки, что на тонких губах Нихаль показалась улыбка. Вдруг она услышала рядом голос мадемуазель Де Куртон:
Нихаль! Это Вы стучали в мою дверь?
Вздрогнув, будто очнулась от глубокого сна, Нихаль встала и секунду не могла ответить; потом вспомнила, сразу почувствовала сердцем приближение неизвестного несчастья и сообщила:
Я сказала Вам спуститься к отцу, он хочет Вас видеть.
Она стояла, словно хотела ещё что-то добавить. Потом не сумела найти, что можно добавить, отвела взгляд от мадемуазель Де Куртон и села.
Когда старая дева спускалась вниз, она опять наблюдала за Бюлентом. Бюлент забыл, что приказал вознице ехать к мосту. Теперь они ехали от Таксима. «А! Остановимся здесь,» сказал он. «Погуляем немного в саду.»
Нихаль не сводила глаз с фаэтона Бюлента, однако уже не слышала, что говорил брат. В её крошечном уме будто разорвалось чёрное облако и всё заволокло тьмой.
***
Вечером за столом все, кроме Бехлюля, молчали. Усталый Бюлент хмурился, ему захотелось спать раньше обычного. Наверное, Бехлюль рассказывал странную историю Он смеялся, когда рассказывал, его смех передался даже Беширу, стоявшему позади Нихаль.
Нихаль не смотрела на него. что-то привлекло её взгляд; она увидела, что улыбавшийся, чтобы казалось, что он слушает Бехлюля, отец смотрел на неё странным, словно выражавшим жалость, взглядом. Это взгляд разозлил её, она отвела глаза, но постоянно чувствовала тяжёлый взгляд отца.
«Дочка! Сегодня вечером ты опять не ешь мяса?»
Этот вопрос каждый раз повторялся за столом. Она через силу ела мясо. Для Аднан Бея это всегда было проблемой. Она, давясь, ответила: «Я ем, папа!» Кусок у неё во рту становился больше, она не могла его проглотить. Нихаль подняла глаза и посмотрела на сидевшую напротив мадемуазель Де Куртон. Старая дева смотрела на неё задумчивым и печальным, будто скорбным, взглядом. Вдруг она почувствовала глубокое сожаление под жалостливыми взглядами отца и старой девы, смотревших на неё словно со слезами. Два взгляда казались ей результатом встречи отца с гувернанткой, как если бы она увидела явное доказательство несчастья, которое пока не смогла обнаружить. Она всё ещё не могла проглотить кусок. Вдруг что-то застряло у неё в горле, она закрылась и заплакала навзрыд, не сумев вовремя сдержать хлынувшие слёзы.
***
На следующий день утром она вошла в кабинет отца и сказала: «Отец! Будете сегодня работать над моим портретом?» Потом подбежала, не дождавшись ответа на вопрос, который был поводом, чтобы войти, обняла руками шею отца, положила голову ему на плечо и сказала: «Отец! Вы всё равно будете меня любить так, как сейчас любите, да?»
Отец прошептал, целуя светлые мягкие волосы, касашиеся его губ:
Конечно!
Нихаль замерла на секунду, словно пыталась найти силы сказать, потом, не поднимая голову с отцовского плеча, точки опоры, которую словно боялась потерять и не хотела отпускать, сказала: «Если так, пусть приходит!»
3
Насколько нарядными и эффектными были головные уборы мадемуазель Де Куртон, что делало их предметом насмешек Бехлюля, настолько, наоборот, простой и краткой была история её жизни. Её отец, потерявший последние крохи состояния на бегах на ипподроме Лонгшамп в Париже, уничтожил пулей свои мозги, которых могло хватить лишь на птичью голову. Мадемуазель Де Куртон, опоздавшая выйти замуж, должна была выбрать один из двух путей: или пойти на панель в Париже и запятнать благородную историю семьи, или до конца жизни найти приют у родственников в провинции как бедная, но благородная девушка. Она предпочла второе. Чтобы не оставаться в положении полностью полагающегося на чью-то помощь существа, а зарабатывать хлеб, который ела за столом, она взяла на себя обучение и образование детей в доме. Это изменило направление жизни мадемуазель Де Куртон. Однажды из-за небольшой обиды и возникшей вследствие этого возможности бедная благородная девушка из одного из уголков Франции приехала в качестве гувернантки в известную греческую семью в Бейоглу. Она прожила в Стамбуле много лет, не зная в других мест, кроме переулков и моря от Бейоглу до Шишли, от Моста до Бюйюкдере; особняк Аднан Бея был вторым и, наверное, последним местом её работы гувернанткой.