Всего за 449 руб. Купить полную версию
Я чувствовал себя идиотом: доехал аж до Галилеи, чтобы сказать слова утешения той, которая не видит меня в упор. И тогда я пообещал себе: последний альбом и все.
В последнем-и-все альбоме была серия фотографий с их свадьбы, на каждой кто-то из родственников, и все, видимо, из его семьи. Все с прямыми волосами. Как ей идет платье, подумал я. Подчеркивает талию. Хотя по ее позе чувствуется, что носить платья она не привыкла. По крайней мере, уж точно не такие. Ронен рядом с ней, сияет от счастья. Оказывается, у этого напряженного, угрюмого человека, которого я видел в Ла-Пасе, была открытая улыбка: от нее щурились глаза, нос становился не таким острым, а сам он выглядел симпатичным парнем. Из-за таких улыбок человек начинает тебе нравиться. И тебе становится даже немного грустно, что он умер.
Потом такая фотография: они сидят вдвоем и смотрят на сцену наверное, их поздравляют, и хотя они не касаются друг друга, их лица светятся чувством близости. На следующей странице фотография, на которой они целуются. И еще одна такая. И еще раз, с другого ракурса
Да сколько можно?!
Я встал и направился к выходу.
Она сделала вид, будто не заметила, что я встал, но у входной двери я вдруг почувствовал, как меня трогают за плечо. Легко-легко касаются.
Я обернулся.
Спасибо, что приехал, сказала она и протянула мне руку.
Рукопожатие длилось дольше обычного. Наверняка у нее в руке была записка.
Я кивнул. И зажал записку в кулаке.
* * *
Прочитать ее я решился только в машине.
Поезжай до конца улицы, поверни налево на круговом перекрестке и езжай прямо, до памятника.
Встретимся на парковке. Придется подождать, но я придумаю какую-нибудь отмазку и приду.
* * *
Первым делом я позвонил Орне. Попросил забрать Лиори с продленки. Она сказала: это в твоем духе спорить со мной, кто и когда проводит время с дочерью, потом вдруг уехать в Боливию на две недели, а потом заявить, что не будешь забирать ребенка. Я ответил: не преувеличивай, это в первый раз. И она знает, как Лиори для меня важна. Она сказала, что нельзя так кидать их обеих предупреждать в последний момент. На такие фокусы ребенок плохо реагирует. Лиори и так сейчас очень чувствительная. Я сказал, что у меня нет выбора: я на севере страны и просто не успею добраться. Она спросила, что я делаю на севере. Я ей наврал. Она сказала: ты стал таким трудолюбивым после развода. Я ответил: я всегда таким был. А теперь еще надо платить алименты. Она сказала: ладно, окей, я заберу Лиори, хотя, вообще-то, ты этого не заслужил. Мерзавка, процедил я, отодвинув телефон от губ, а в трубку сказал: спасибо, Орна.
После чего вышел из машины. Встал рядом с памятником и стал читать имена павших за родину справа налево и слева направо. А потом по войнам. Мне пришло в голову, что после развода Лиори все время задает вопросы о смерти. Когда ты умрешь, папа? А мама когда? Куда люди попадают, когда умирают? Можно ли оттуда вернуться? Ты уверен, что нельзя?
Я посмотрел на часы и решил, что, если через пять минут Мор не появится, я уеду. Чтобы успеть сегодня обнять мою девочку.
Но и десять минут спустя я оставался там.
* * *
Наконец Мор приехала. На велосипеде. Я увидел, как она появилась из-за поворота, и у меня сердце сжалось от сострадания.
Может быть, потому, что обычно люди на велосипеде выглядят радостными. Полными сил. А она ехала как-то грустно. Чувствовалось, что ей больно.
Может быть, потому, что дорога была совершенно пуста. И широка. И от этого Мор выглядела одинокой, совсем одинокой всадницей. Или маленькой девочкой. Которая убегает от толпы детей, гонящихся за ней.
Она изо всех сил нажимала на педали. Ветер и скорость растрепали ее волосы, она заправила их за уши. Следующий порыв ветра снова растрепал их, и я вспомнил, как она ехала на велосипеде вслед за мужем по Дороге Смерти. Торопилась. И снова во мне пробудилось то же желание: сделать так, чтобы ей никто никогда не причинил зла.
Она остановилась у памятника, перебросила ногу о, какие у нее длинные ноги через раму, прислонила велосипед к стене павших и подошла ко мне. Ее грудь быстро поднималась и опускалась, как будто она задыхается. То ли из-за того, что она ехала на большой скорости, то ли из-за меня. Ситуация была настолько двусмысленной, что я даже не знал, можно ли обнять ее. Она ведь вдова, черт возьми.
Мор встала на цыпочки и поцеловала меня быстро, в щеку и сказала: я и забыла, что ты такой высокий. И еще: извини, что я так противно себя вела. Тут я как под лупой. Мне кажется, они что-то подозревают. Не знаю. Может быть, это все мне только кажется. Его мама ведет себя со мной нормально. Но братья хм ну, то есть, может быть, что Как хорошо, что ты приехал! Она вдруг замолчала и выдавила из себя улыбку: Ты даже не знаешь, о чем я, да?
Я кивнул.
Она оглянулась по сторонам, как будто боясь, что кто-то может следить за нами, и сказала: пошли.
За памятником начиналась потайная тропинка, которую я не заметил поначалу, и она пошла по этой тропинке, рассчитывая, что я пойду следом.
* * *
Была середина февраля. Семнадцатое февраля, если точнее. Я помню точную дату, потому что двумя днями раньше был день рождения Лиори.
Весна толком не началась, но зима уже ушла. Цикламены между камней уже почти отцвели. Анемоны только распускались. Из-за облаков над нами пробивалось солнце, а дальше, на горизонте, висели тяжелые черные тучи. Мы проходили мимо миндальных деревьев только несколько из них стояли в цвету. Тропинка была грязной от субботнего дождя, из-за которого гостям Лиори пришлось перейти из садика в гостиную. Когда-то эта гостиная была и моей (Лиори увидела, что я стою на пороге и не решаюсь зайти, все поняла и, не говоря ни слова, взяла меня за руку как взрослый, который берет за руку ребенка, перед тем как перейти улицу).
Походка Мор была тяжелее, чем мне помнилось. Там, в Ла-Пасе, когда мы вышли из кафе, она со своими кудрями буквально парила над землей. А теперь в ее походке чувствовалась какая-то сдержанность.
Я молча ступал за ней, пока мы не дошли до огромного плоского камня величиной с двуспальную кровать. Вокруг всюду росли кусты желтого дрока, только с одной стороны открывался роскошный вид: зеленые холмы, пологие склоны которых спускались к западу, до самого моря.
Мор села.
Во впадинах на камне все еще не высохла вода. Я нашел, где посуше чтобы и недалеко от нее, и не очень близко.
Она обхватила свои колени, повернулась ко мне лицом и посмотрела на меня таким странным двухчастным взглядом: сначала прямо, а потом опустив глаза спросила:
Как дела?
Как у меня дела?
Да, как у тебя дела, Омри?
В последнее время у меня частенько спрашивают, как дела, подумал я, но никто не задавал этот вопрос так, как она. С истинным любопытством. Таким, что хочется ответить искренне. Невероятно: всего двумя словами она отделила нас двоих от всего мира.
Ну, по-моему это тебе сейчас очень трудно тебе точно тяжелее, чем мне, сказал я.
Ты целовался еще с кем-нибудь, после того как мы поцеловались в Ла-Пасе?
Нет.
Ты монах, что ли?
Я разборчивый.
А чем ты вообще занимаешься? Я ничего не знаю о тебе.
Я физик-ядерщик.
Вау.
Я музыкант.
Да ладно. Ты тоже скрипач?
А что? Кто-то скрипач?
Ронен играл.
У меня барабаны и другие ударные. Слушай Может, расскажешь, что что происходит?
Расскажу, но мне нужно в общем, в свое время.
Тебе холодно?
А что?
Ты дрожишь. Хочешь мою куртку?
Не поможет. Это с тех пор, как мы были на Дороге Смерти. Мне все время холодно. Неважно, сколько всего на мне надето. Этот холод внутри.
Я снял куртку, накинул ей на плечи и сказал:
Извини, мне больно на тебя смотреть.
Спасибо, ответила она. Рукава остались болтаться, продевать в них руки она не стала. Так музыка тебя правда кормит?
Что это мы все обо мне?
Она кивнула. Дважды. И шрамик между ее бровями стал немного глубже.