Всего за 449 руб. Купить полную версию
Ничего страшного, ты мне очень помог, сказала она и посмотрела мне прямо в глаза.
Правда?
Я немного распрямил ноги, и теперь мои шерстяные носки едва не касались ее тонкой талии.
Правда-правда.
Мы помолчали, глядя каждый на свою точку на стене. И я подумал: как странно и красиво, что мы едва знакомы а у нашего разговора уже есть свой ритм. В том числе и у этого молчания. Оно наступило как раз вовремя.
И еще я подумал, что после развода встречался с таким большим количеством людей учеников, друзей, коллег, два раза даже ходил к психологу и ни с кем из них не испытывал этого редкого чувства: сейчас на свете есть только я и этот человек.
И я подумал, что у Мор пухлые щеки и что, может быть, я единственный мужчина на свете, кому такие щеки кажутся сексуальными.
Не знаю, что еще тебе сказать, произнес я спустя четыре такта. На самом деле мне еще почти ни с кем не приходилось обсуждать развод. Так точно нет.
Мор снова подняла на меня глаза. Ее взгляд был теплым, но не до конца понятным. Она не придвинулась ко мне ни на миллиметр и продолжала почесывать ногтями свои лосины такое впечатление, что скорее это был тик, а не настоящий зуд. Да, и еще: хотя она и лежала поперек кровати, но так и не сняла обувь. Она болтала ногами, свесив их с кровати сантиметров на двадцать.
Я подумал, что, если она разуется, это будет знак. Но я не был уверен, что хочу, чтобы она разулась. Существуют фантомные боли их чувствуют солдаты там, где у них ампутировали часть тела, так вот, мне казалось, что после развода у меня фантомная моногамия: я знал, что должен наслаждаться своей новообретенной свободой, но ни разу еще этой свободой не воспользовался. Проведя пятнадцать лет с одной женщиной, я не мог даже вообразить себя в интимных отношениях с другой. Это меня даже напрягало. Я не был уверен, что физиологически у меня все получится.
Наконец весь ее визит продлился не более часа Мор встала с кровати и сказала:
Мне пора возвращаться, Ронен может случайно проснуться.
Погоди-ка. Я вскочил за ней. Ты не расскажешь мне, откуда вдруг взялись все эти вопросы?
Не могу, сказала она.
Так нечестно.
Я надул губы, как обиженный ребенок, а она сказала:
Сорри, и улыбнулась, но тон ее был серьезным. Это для меня равносильно измене.
Окей. Я сложил перед собой руки и поклонился по-японски. Тогда был рад тебе помочь. А когда ее рука коснулась ручки двери, я все же осмелился: Можно сказать тебе еще кое-что?
Да, ответила она.
Пальцем в небо ну, если что, ты просто подумаешь, что я говорю глупости, но путешествие это исключительное обстоятельство. Некоторые люди раскрываются с хорошей стороны, а некоторые
Я знаю, сказала она. И ее глаза увлажнились. В мгновение ока. Обычно глаза наполняются слезами постепенно, но у нее это произошло очень быстро. Она отвернулась к двери, чтобы скрыть от меня слезы, а потом вдруг развернулась, сделала два быстрых шага по направлению ко мне, встала на цыпочки и поцеловала меня.
* * *
На шиве я не сразу ее увидел.
Дом был полон желающих утешить, которые скучковались в две группы: одна собралась в гостиной шесть-семь седовласых гостей вокруг стоявшей женщины, очевидно мамы Ронена, а вторая около кухни: четверо-пятеро молодых людей, один из них поддерживал девушку с прямыми волосами, которая выглядела так, будто вот-вот заплачет.
Между гостиной и кухней стоял рояль, крыло его было поднято, как будто кто-нибудь прямо сейчас сядет за него и сыграет или играл на нем раньше, до моего прихода, а рядом с роялем камин, в котором потрескивал огонь. И все пространство было наполнено таким гулом, какой бывает только на траурных церемониях. Грустные приглушенные голоса, среди которых то и дело прорывался голос погромче, как будто один скрипач начинал играть соло.
Мне подумалось, что гостям надо было раздать такие записки, как на свадьбах, чтобы ты мог найти дорогу к столу, где сидят твои близкие, а если ты ни с кем не знаком, то к столу для одиночек
И тут навстречу мне вышел Ронен Амиров.
Точнее, молодой человек, который вышел мне навстречу, был так похож на Ронена Амирова рост, небольшая сутулость, даже монашеская бородка, что мое сердце на два такта перестало биться.
Он протянул мне руку:
Галь, брат Ронена. Мы очень похожи, я знаю. Нам об этом все время говорят говорили.
Соболезную, ответил я.
Мы до сих пор не можем поверить, сказал Галь. Все в шоке. Откуда вы знаете моего брата?
Из Боливии. Я там познакомился с ним и с Мор.
В Ла-Пасе?
Если честно, да.
Вау, сказал он. Я заметил, что его голос стал вдруг ниже на пол-октавы. Спасибо, что приехали.
Я кивнул.
Он открыл рот видимо, хотел спросить что-то еще, но потом передумал и процедил: «Мор там», как будто в этом было что-то предосудительное, и мотнул головой в сторону угловой комнаты.
* * *
Это был вытянутый узкий кабинет, явно принадлежавший пожилому человеку. Письменный стол. Большая лампа. Вокруг полки с книгами. Поверх стоявших книг лежали стопки других. Вплотную к полкам было приставлено несколько черных пластиковых стульев, а под окном, в дальнем углу комнаты, стояло офисное кресло: на нем сидела Мор.
По-турецки. На ногах у нее были черные шерстяные носки[9].
Она была полнее, чем мне запомнилось. И красивее. В темных джинсах и светлой толстовке с изображением Фриды Кало.
Ее кудри были собраны под заколку, сережки из ушей она вынула, но на шее, на медовой коже, поблескивала тоненькая золотая цепочка[10].
Мне было негде сесть, так что я остался стоять. Мор была погружена в разговор с одной из подруг, которые сидели рядом с ней, и не заметила, что я вошел. Она сказала: сняла с багажной ленты и мой рюкзак, и его. А подружка ответила: ой, наверняка это было страшно. А Мор сказала: там вся его одежда, книжки я еще ничего не разобрала, просто не в состоянии. А подруга ответила: всему свое время. И они помолчали несколько мгновений. Такое молчание возникает, после того как кто-нибудь сказал банальность. А потом Мор подняла на меня глаза. В них читалось изумление.
Я подошел, нагнулся и обнял ее. Легко, не прижимая к себе.
Омри, сказал я, когда отпустил ее, из Ла-Паса.
Знаю, еле слышно ответила она.
И все. Она не сказала мне больше ни слова. И не взглянула на меня. Когда в углу комнаты освободился стул, я сел. Попытался поймать ее взгляд, но это оказалось невозможно: она все время смотрела на кого-то другого. Попытался прислушаться к тому, что она рассказывала подругам, но она говорила очень тихо, до меня долетали отдельные слова, и я не смог связать их в предложения. Я заметил, что почти всех подруг, которые пытались разговорить ее, она очень скоро заставляла говорить о них самих. И это все тоже было едва слышно. Тогда я взял фотоальбом их там лежало несколько и сделал вид, что листаю его, время от времени поднимая взгляд, чтобы посмотреть на нее. Я заметил, что шрамик между бровями теперь глубже, и это состарило ее сразу на несколько лет. Но для меня Мор стала еще привлекательнее. Черты ее лица теперь были немного мягче. Выражение нежнее. Вместо выпускницы религиозной школы из Ла-Паса с ее напускной наивностью и чрезмерным оптимизмом передо мной сидела женщина. Скорбящая, конечно, женщина. Даже у Фриды Кало на ее толстовке был грустный взгляд. Но в этой женщине все еще горела искра. На ее лице отражалось глубокое горе, но тело было слишком подвижным. Беспокойным. Каждые несколько секунд она меняла позу: то садилась по-турецки, то нога на ногу, то снова по-турецки, и через каждые несколько фраз, произнесенных ее собеседницами, она прикусывала золотую цепочку на шее и все время почесывала ноги этот тик мне запомнился еще с нашей встречи в моем номере в хостеле.
Постепенно боковая комната, где мы сидели, почти совсем опустела. Остались только Мор, одна ее подруга и я. И все равно Мор не проявляла ни малейшего желания поговорить со мной. Напротив. Она еле слышно разговаривала с подругой, явно не давая мне присоединиться к беседе.