Корицкая Полина Николаевна - Демоверсия стр 4.

Ян стоял у этого здания, на границе черного подножия вишни и снега. Линия, переводящая черный цвет в белый, была абсолютно четкой и прямой. Ян стоял на бежевом фоне в своей черной куртке, словно какие-то высокие, самые-самые высокие инстанции выдали наконец разрешение и кто-то нарисовал на стене фигуру черного человека с белой головой. Он стоял на границе миров, на пороге двух инстанций, чуть не наступая на Анины не нарисованные ландыши. Может быть, Аня сама нарисовала его фигуру, пока спала в полубреду, только не помнила этого.

Ян смотрел на Аню и улыбался. Она засмеялась, облокотившись о микроволновку на подоконнике, и обхватила голову руками.

* * *

Снег лежал плотными слоями, мертвыми изнутри. Где-то между ними было кольцо.

Сначала Аня прошла за ограждение под окнами и просто осмотрелась, светя фонариком под ноги. Везде было предсказуемо пусто и бело.

«Начнем отсюда»,  сказала себе Аня и стала разгребать снег. Для этого она попыталась приблизительно определить траекторию полета кольца из форточки в сугроб.

Хотя «разгребать»  слово совсем неподходящее: она сначала как бы «откусывала» кусок сугроба лопаткой, отводила его в сторону и медленно разметала веником в свете фонаря. Внимательно осмотрев каждый слой, она продвигалась дальше.

Больше всего это было похоже на археологические раскопки. Аня будто рылась в отжившем мире собственной памяти, пытаясь отыскать причину того, что она сейчас здесь, с промокшими коленями и замерзшими руками. Она «кусала» сугроб за сугробом, разметала слой за слоем, пытаясь понять, сколько времени уже занимается этим странным делом и не хватились ли ее дома. Но нет, никто не звонил, а сугробы не кончались, и был только снег, и ничего, кроме снега, не было.

И вдруг в одной из снежных трещин ее внимание привлекло что-то мелкое, белое, неопределенное. Она сама даже не поняла, как обнаружила это белое на белом, но обнаружила. Взяла. Это была бирка от кольца, надежно соединенная с самим кольцом.

На кольце было семнадцать маленьких камушков микроскопических фианитов голубого цвета. По правде говоря, Аня обожала его, потому и отправилась искать в сугробах среди ночи. Потому и не смогла пройти мимо, увидев в случайной ювелирной лавке, и купила его себе сама незадолго до свадьбы.

Она положила кольцо в рукавицу, будто пытаясь согреть, и пошла домой.

* * *

 Мне скучно,  сказала Ида, пытаясь влезть Ане на колени.

Ане было некогда, она собирала вещи: уже завтра дети уедут к бабушке, бывшей свекрови, и начнется ремонт.

 А ты порисуй,  попыталась отвлечь внучку Анина мама.

 Бабуля, я уже рисовала.

 Давай, нарисуй что-нибудь для дедушки. Я отвезу, он будет рад. Ты же давно не приезжала.

 Не хочу.

Аня закатила глаза. Надо было что-то придумать, иначе все равно житья не даст.

 А давай рисовать портреты,  осенило ее вдруг.

У Иды загорелись глаза.

 А как это?

 Ну, ты будешь рисовать меня, а я тебя.

 А Лиля будет рисовать бабулю! А бабуля Лилю!

Бабуля всплеснула руками:

 Ой, ну я не умею

 Тогда ты будешь позировать,  сказала Аня, достала карандаши и раздала детям по листочку.

Стало тихо. Все начали рисовать, только Анина мама просто смотрела и улыбалась.

 Эй, поверни голову обратно!  крикнула Лиля Ане.

 Но я же рисую!

 Я тоже.

Аня повернула голову, но тут возмутилась Ида.

 Мама, я тебя уже с другой головой рисую, повернись!

Аня рассмеялась и погрозила ей пальцем.

 Все!  Ида ликует. В пять лет она рисует уже очень хорошо, и при этом быстро.

 А теперь рисуй Лилю.

Все трое по очереди рисовали друг друга и, конечно, бабулю. Получалось очень по-разному. У двенадцатилетней Лили была уже выверенная техника, свой графический стиль она рисовала только простым карандашом и черной гелевой ручкой. Ида цветными карандашами. Аня тоже, но в более пастельных тонах.

На первом ее рисунке была Лиля.

У Лили длинные ноги в коротких розовых шортах и оранжевая футболка. На рисунке Ани она сплошь ноги и руки, острые локти и выпирающие коленки. Когда Лиля была маленькой, руки у нее были слабыми постоянно случались вывихи. Аня рисовала короткими штрихами тени на Лилином лице, а волосы сделала распущенными, лежащими на плечах волнами, сплетенными на кончиках в тугие локоны. Тщательно прорисовав зеленые глаза, длинные темные ресницы и брови, она изобразила в руках дочери скрипку, на которой Лиля играет с шести лет.

На втором рисунке Ида.

Она сплошной улыбающийся рот, в котором виднеются маленькие блестящие зубки. Аня изображает ее широкими, размашистыми движениями. На ней домашнее платье, которое когда-то носила Лиля. А под ним трусы, которые тоже когда-то носила Лиля. Руки у Иды свои собственные, но с ними тоже как-то не задалось: уже три раза ломала. Аня рисовала подвижные тоненькие ручки, ошибалась, стирала ластиком и рисовала заново. Волосы у Иды торчат в разные стороны непослушным пушком. Зеленым карандашом Аня очертила радужку глаз.

На третьем рисунке мама.

Мама устало улыбалась. С возрастом она немного располнела, но это ее не портило: в волосах не было седины, морщин на лице немного. Она сидела, одетая в синий халат в мелкий белый горошек, черные колготки и носки ей почему-то часто было холодно, хотя дома жарко, и это вызывало у всех легкое недоумение. Руки, сложенные замком, спокойно лежали на ее коленях. Поза расслабленная, спина прямая. Насколько Аня знает, мама никогда ничего себе не ломала. Аня аккуратно прорисовывала контуры тяжелой груди и спокойного, объемного живота синим карандашом, обозначая горошинки пустыми кружка́ми, когда Ида протянула рисунок:

 Мама, это ты!

Аня взяла рисунок, посмотрела и улыбнулась. Волосы светлые, слегка волнистые, чуть ниже плеч. Глаза цвета бутылочного стекла. Она узнавала и не узнавала себя, маленькую Иду в себе, маленькую Лилю в себе. Ида нарисовала даже пару небольших морщинок, и Аня узнавала в себе свою маму. На портрете Аня улыбалась, и ямочки на щеках общая семейная черта были обозначены небольшими точками. Ида умела ловить мамину радость, и на рисунке Аня выглядела счастливой.

 4

 Влад, когда ты наконец заберешь свои вещи?

Зажав трубку плечом, Аня меняла лезвие.

Лезвие всегда должно быть острым, иначе работа тормозится: пленка прорезается тяжело, руки двигаются медленно. Некоторые мастера эти лезвия пробуют затачивать. О да, Аня работала с такими: при заточке на них всегда образуются зазубрины, которые рвут пленку. Ну их на фиг.

 Послушай, а почему меня должно беспокоить, куда ты их перевезешь? Ты понимаешь, что у меня своих вещей хватает, куда мне девать еще и твои?

Аня раздражалась. Она провела ножом по пленке, нажимая сильнее, чем нужно, и кончик лезвия обломился, отскочив в сторону.

 Влад, я уже давала тебе неделю. Две недели назад. А почему ты думаешь, что у меня все проще? С чего ты взял вообще? У меня ремонт начался, я даже свои вещи выбрасываю! Почему я сейчас должна думать о твоих шмотках, вместо того чтобы работать?

 Я не могу забрать вещи. Я вчера на улице ночевал.

Аня закрыла глаза.

 Почему?

 Потому что не получилось вписаться туда, куда я собирался.

 Меня. Интересует. Только. Одна. Вещь,  сказала она, чеканя каждое слово.  Почему меня должны волновать твои проблемы, а тебя мои нет? Почему ты не можешь хотя бы раз решить все самостоятельно? Ведь ты же можешь решить?

 Не могу.

 Вот поэтому я с тобой и развелась. А сейчас я по-человечески прошу тебя оставить меня в покое и дать поработать.

 Ой, да че ты там работаешь? Знаю я твою работу

Аня побелела.

«Возьми себя в руки»,  приказала она себе, положила телефон в карман и обернулась. За спиной стоял Стас и смотрел на нее, открыв рот.

 Что-то случилось?

 Нет. У меня все очень хорошо. Ты обработал кромку?