Всего за 299 руб. Купить полную версию
Из станицы уехать удалось. Мамин брат, дядя Володя, помог. Но работы то нет. Я уж и нянькой, и портнихой И на завод пыталась поступить, и метро строить не берут.
А тут и дядю Володю, куда то из Москвы перевели. Мне и жить негде. Взяла я чемоданчик свой, пошла на бульвар, как раз напротив церкви Никольской. На скамейку села и сижу замерзаю. Плачу да молюсь:
Никола угодник, заступник, помоги Я смерти не боюсь, вот сейчас усну и не проснусь. Только папу с мамой жалко.
И уж совсем закоченела. Вдруг меня какая-то женщина за плечо трясет.
Проснись? Проснись! Замерзнешь.
Притащила меня к себе домой. Ангел мой, спаситель Мария Сергеевна. Она с сестрой Варварой Сергеевной жила обе сестры милосердия еще с первой мировой войны. Отогрели, накормили. Уж какими правдами-неправдами, а на работу меня устроили в больницу. Сначала санитаркой, потом курсы медсестринские закончила стала хирургической медсестрой в гнойном отделении.
И жила я у них пять лет. Пока Боря брат капитана не получил, да его в Ленинград служить не перевели. Да папа умер. Вот он нас с мамой к себе и перетянул. Как ему это удалось не знаю. Как раз под самую Финскую войну, да под блокаду.
Я все мечтала певицей быть. Все то в хор, то в кружок какой Думаю, вот стану певицей, про медицину и не вспомню. А вот уж сорок шесть лет медсестра. И самое мое это дело. И родилась, видно, я для того, чтобы сестрой милосердия быть.
И вот удивительно: мне сейчас кажется, что я всегда знала, что сестрой милосердия буду. В Гражданскую войну у нас прямо в станице бои шли. То белые, то красные. Один раз даже так получилось, что одна сторона улицы белые а другая красные.
А папа брал крест выносной, поднимал над головой, чтобы стрелять перестали, и на улицу выходил с женщинами раненых собирать. И всех несли к нам в сад. Так в саду под яблонями и лежали рядами. Сад белый в цвету, и они все в белом, в рубахах, в кальсонах, в бинтах
Я им пить носила. Кто мог из чашки, а кто только с блюдечка. Помню, на блюдечке кровавая подковка от губ оставалась. След. Я боялась отмывать. Папа отмывал. Отмоет, нальет чайник:
Иди, доченька. Иди, я тебе по силам воды в чайник налил не полный. Поднимешь. Ступай, моя хорошая, Они пить хотят. Страдают. Помогай, доченька.
Вот когда моя первая медицинская служба началась, конечно, я тогда этого еще не понимала Я тот след кровавый на блюдечке всю жизнь помню. Это мне такой знак был. Это моя судьба.
Сначала была Финская
Не правда, что война началась внезапно. В том смысле, что про 22 июня никто из, так сказать, простых смертных не знал, это конечно. Что вот именно в этот день грохнет, А так войны все время ждали. Ощущали ее приближение постоянно.
Я помню у Бори брата, еще до Финской, спросила:
А правда что война будет?
А он мене к карте подвел, у него в комнате во всю стену карта висела, и говорит:
Сама смотри. Вот, вот, вот руку на карту положил, большая рука крепкая, загорелая, пальцы развел Видишь И это все на нас.
Кстати, я запомнила, как его рука на карте лежала так потом по этим направлениям немцы и пошли. Все точно. Так что войну, можно сказать, каждый день ждали. Боря поэтому и не женился.
Как то маме твоей бабушке говорит:
Какая женитьба! Я же командир. Рассудим трезво. В случае войны, я в первые две недели в бою. Возможность уцелеть минимальная. Зачем сирот оставлять.
А потом ведь мы жили в военном городке. Тогда совсем другая жизнь была. И командиры другие. В неделю раза три боевая тревога. Только, бывало, уснем (Боря приходил из казармы поздно). Никогда сразу спать не ложился. Все читал, чертил что-то, учился, учился
Загляну к нему он за столом сидит. Лампа под зеленым абажуром светит круглый такой абажур стеклянный Рубаха на нем белая широкая, галифе. Он худой, мускулистый, жилистый. До войны все поджарые были, а командиры прямо налитые мышцами. Но не так как нынешние культуристы таких дутых бицепсов не накачивали. Сухие все, крепкие
Тогда, вообще, толстые в редкость. Один Алексей Толстой писатель. Я, когда в Пушкине работала в санатории для нервных, а он там, в Александровском дворце, жил, так к нему наши медсестры ходили массаж делать. Говорили, совсем он от ожирения заплыл. А я вот недавно в кинохронике тех лет его увидела ничего не толстый. И Черчилль тоже не толстый. Разве такие толстые бывают! Просто тогда все худые были. Вся страна. А уж про армию и говорить нечего все военные физкультурники.
Так вот он сидит за столом. А у кровати на табуретке в четком порядке: гимнастерка, фуражка, рядом сапоги начищенные, портянки
Тревогу всегда по шагам было слышно. Только уснем. Сквозь сон, слышим, посыльный вверх по лестнице бежит, сапогами топает через ступеньку. И в дверь бах-бах бах:
Товарищи командиры, боевая тревога! Тревога!
Он еще в соседнюю квартиру стучит, а у нас уже из всех комнат офицеры выскакивают портупеи застегивают и по лестнице вниз: топы топы топы,Горохом! Бегом!
А когда Финская началась, тревоги не было. Боря пришел из части, по зимнему, в шинели, в валенках. Не раздеваясь, ко мне в комнату зашел. Сел на край кровати. А я все поняла, даже ничего не спрашиваю. Молчу, словно дар речи потеряла, только смотрю на него. Он из моей тумбочки икону достал. Она у меня под книгами лежала папино благословение. Повесить то нельзя! Как же! Сестра красного командира и такой пережиток! Боря на икону перекрестился, приложился, потом меня поцеловал. В дверях еще раз повернулся, меня издали перекрестил и пошел
Я на улицу вскочила. Ни огней, нечего! Ворота в расположение части тихо, без скрипа, открываются, оттуда грузовик с бойцами и с пушкой на прицепе, выехал. Поурчал, ушел Закрылись ворота. Минут через пять второй грузовик с пушкой, Потом, третий, четвертый, пятый, Я, когда ворота открывались, туда заглянула длинная колонна машин стоит. Фары погашены. В какой машине Боря не узнать. Так до утра, потихонечку, по одной машине и выезжали. А уж утром по радио объявляют: война с белофиннами. Началось И после, уж почти без перерыва, до дня Победы
Доброволец
Я тогда только что курсы повышения на хирургическую медсестру закончила. Работала в санатории военном в физиотерапии, Боря, брат, устроил. Финская началась, я всю ночь у ворот простояла, под утро домой пришла ничего делать не могу, и сна не в одном глазу. Думаю, как же так? Боря пошел на фронт, а я как же тут? Что мне тут делать одной? Тогда ведь еще старые понятия были. Так я при брате, а без него как же?
Утром, в тот день я во вторую смену работала, взяла документы и поехала в военкомат. Там народу много, все возбужденные такие молодежь, в основном. У кабинета очередь «Запись добровольцев». Моя очередь подошла захожу. Там человек десять военных. Пишут, даже голов не поднимают.
Фамилия?
А я все боюсь, что про социальное происхождение спросят и выгонят, как всегда.
Профессия?
Закончила курсы хирургических медсестер.
Давно работаете?
В медицине семь лет.
Возьмите предписание. На первом этаже получите обмундирование. Как обмундируетесь завтра утром в тридцатый кабинет за документами.
А я маленькая мне все велико. Кое-как подобрали шинель, сапоги, юбку, гимнастерку и целый мешок вещей. Никогда у меня сразу столько новых вещей не было. Тогда же с вещами такая скудность. Каждая тряпка в цене. Одно платье сто раз перелицовывали да перешивали. А теперь и слова то такого не знают «перелицовывать». Еле я этот мешок с одеждой домой доволокла. Шить то я умела, портнихой работала. Все подогнала по фигуре. Еще успела в парикмахерскую забежать косы отрезала. А то, как с косами шлем надевать? Ну, такой, буденовку. «Кипит наш разум возмущенный» В зеркало глянула красноармеец!
В военкомат явилась, в тридцатый кабинет. На меня глаза вытаращили.