Всего за 49.9 руб. Купить полную версию
Я слушал его голос заворожённо и не сразу понял, что Покровитель задал вопрос. Он прошёл по мне вялым, слегка скучающим взглядом и улыбнулся.
Я не знал, что кто-то может видеть схожее. Значит, говоришь, всё это есть на самом деле?
Очнувшись, я облизал запёкшиеся губы, чтобы разлепить онемевший рот, и старательно закивал. Точь-в-точь, как китайский болванчик.
Есть, есть, конечно! Как не быть. Дед говорил, что у детушек до первых лет жизни глаза как бы вогнуты внутрь. Поэтому они этот мир видят смутно, а тот, откуда все приходят, очень даже ясно. Перевёртыш получается.
Я говорил и всё удивлялся, как же это у меня так ловко язык ворочается. Ну не мог я так говорить.
Потом уж нужда ребёнка заставляет выгинаться в этот мир. Душевное зрение кончается, а вместе с ним постепенно кончается память о том мире.
На лицо Покровителя набежала тень, губы скривило в печальной усмешке.
Зелёный туман не кончается. Значит, память это его эхо?
В глазах у меня потемнело. Накануне двум простованам я рассказывал байки про всякие превращения мыслей в предметы. И ещё про то, как чувствами мы можем воздействовать друг на друга. А про зелёный туман обмолвился между делом. Оговорился случайно, к слову пришлось. Забавлял сокамерников, как моглось.
Урки, в большинстве своём, это люди, с детства лишённые внимания, заботы и ласки. Никто им про бабайку не рассказывал, колыбельных на ночь не пел, по голове напутственно не гладил. Этим сердце ребячье живым и чувственным делается.
Лиши всего этого человека во младенчестве, и звериное в нём будет с человеческим намешано: то слезливость, то глумливость. Над судьбой какой-нибудь кошки, в трёх аккордах набацаной в подворотне, громила не постыдится заплакать навзрыд, но спустя час-другой с лёгкой улыбочкой порежет прохожего на ремки запросто так.
Эхо!? Точно эхо! Только эхо для нас. А так, этот зелёный туман пронизывает всё вокруг. Наши чувства и мысли распространяются по нему, будто ток по проводам.
Сердце у меня зашлось от нехорошего предчувствия.
Кажись, я перестал следить за базаром!
Но лицо Покровителя по-прежнему ничего не выражало, кроме глубокой задумчивости.