Всего за 259.9 руб. Купить полную версию
Однако что же делать дальше? Фанни не представляла. И Дуайт не представлял. С учетом увиденного ею, разговор на общие темы стал бы фарсом. Снисходительная любезность со стороны Фанни только сильнее смутила бы Дуайта. А что до предложения выпить всем вместе чаю в «Митре» или еще где-нибудь разве полезет чай в горло незадачливому юноше, разве чаепитие не будет для него изощреннейшей пыткой?
Проблему разрешила девушка. Выражение обоих лиц Дуайта и этой миссис Скефф не сулило ничего хорошего; рассудив, что негоже портить недавнее удовольствие, мисс Паркер наклонилась, подхватила свою шапку, с детским безразличием ровно ли, набекрень ли нахлобучила ее и выдала:
Мне пора. Надо маме с ужином помочь. Всего хорошего, миссис Скефф, добавила она, обращаясь к Фанни, а Дуайту бросила по-свойски: Может, вечером увидимся.
И умчалась вприпрыжку, на ходу застегивая жакет.
После ее ухода Дуайт и Фанни не то чтобы вздохнули с облегчением, но, во всяком случае, ситуация переменилась, хоть и осталась в категории «надо все прояснить, а то будет только хуже».
Извини, Дуайт, только и смогла выдать Фанни после мучительного молчания (они медленно шли обратно к воротам). В смысле, извини за
За что ее извинить? Вероятно, за то, что она помешала, за то, что споткнулась о разбросанные ноги.
Дуайт, всего несколько минут назад воплощавший отчаянную пульсацию любви сладостной и совершенной, имел теперь единственное желание никогда не чувствовать и не видеть ничего похожего на любовь, не думать и не слышать о любви.
Все в порядке, пробормотал он (руки в карманах, глаза уставлены в землю, ноги шаркают по тропке, то и дело наподдавая камушки).
Ответ неуместный. С другой стороны, бедняге сейчас другого не измыслить да и какая фраза, в понимании Фанни, была бы уместным ответом?
Тебе совсем не обязательно меня провожать, заговорила Фанни после очередной тягостной паузы. Если только ты не В смысле, если есть какая-то причи
Каждая фраза только ввергала ее в новую западню, и Фанни, в конце концов, умолкла.
Все в порядке, повторил Дуайт (снова не к месту) и пнул очередной камушек.
Ах, бедный Дуайт: впервые в его обществе Фанни сохраняла способность ясно мыслить, а у него иссякли все пышные речи.
* * *
Двое преподавателей, увидев, что Фанни вынырнула из-за поворота, стали суетливо поправлять очки. Теперь Фанни шла в их сторону, и оба с удовольствием отметили, что и спереди она очень хороша: ничуть не хуже, чем со спины, по крайней мере, на таком расстояния и для близоруких, испорченных греческой философией глаз. О нет, даже не так: Фанни казалась больше, чем просто привлекательной: изумительно прекрасной. Именно такой преподаватели рисовали себе Елену Троянскую.
Пифагор был немедленно забыт. Преподаватели переключились на женщину, что приближалась к их цитадели.
Я так и знал, что недолго ей ходить без кавалера, сказал тот из них, что был чуточку старше.
Да ведь с ней этот американец, родсовский стипендиат, приглядевшись, сказал тот, что был чуточку моложе.
Не странно ли, что она выудила его из столь неподходящей локации зарослей под самой дальней стеной?
Словно он младенец Моисей.
А она дочь фараона.
Дочерью фараона она вполне могла бы быть равно как и дочерью какого-нибудь божества.
Странно, что американец не ликует.
Разве? А вообще-то вы правы. Ишь, голову повесил.
Вот именно. Как будто недоволен.
Впечатление, что его на казнь ведут. Непостижимо! Si jeunesse savait[9]
О, как вы правы, коллега. Как вы правы. Кстати, что вы там говорили о своей теории?..
Странная пара подошла к зданию вплотную, ее уже было не видно разве только если свеситься из окна по пояс, что преподавателям не подобает. Делать нечего пришлось вернуться к Пифагору.
Глава 3
Весь Оксфорд был занят пятичасовым чаем, когда Фанни переступила порог того самого отельчика, в котором завтракала. С Дуайтом она простилась у лестницы, что вела к нему в комнаты: сослалась на некую важную встречу мол, только ради этой встречи она вообще приехала в Оксфорд. Вымучила улыбку: сама знала, что получилось неубедительно, поблагодарила Дуайта, когда он предложил проводить ее до нужной двери, где бы эта дверь ни находилась, и заверила, что прекрасно доберется и одна, незачем Дуайту беспокоиться. Изо всех сил постаралась, чтобы в голосе не слышалось ни намека на обиду, и ушла прочь из Дуайтовой жизни в ранние сумерки. В будущем этого юноши Фанни вообразить себя не могла. «Он мой последний, думала она, и от этих слов веяло холодом убежденности. Шестое чувство говорит: последний. Да и Байлз был прав дни любви прошли для меня безвозвратно».
На прощание Фанни протянула Дуайту руку и сказала:
Не переживай: с кем не бывает
Опять не те слова. Дуайт вполне мог прочесть в них отталкивающее великодушие, или вообразить, что эпизод сойдет ему с рук, поскольку Фанни рассчитывает на продолжение отношений, или решить, что он Фанни безразличен был и есть.
Нет, все не так. Лучше было бы проститься вообще без слов.
Из расписания, купленного на вокзале, Фанни узнала, что следующий поезд до Паддингтона отходит через час с лишним, и решила выждать это время в отельчике там одна-единственная старая леди, а кафе при крупных отелях сейчас переполнены. Старая леди больше не внушала отрицательных эмоций, наоборот: Фанни надеялась успокоиться в ее обществе, перенестись на двадцать лет вперед (когда сегодняшний казус станет делом давним, прошлым, почти забудется, ну, или по крайней мере будет вспоминаться с улыбкой).
Однако, пока Фанни шла к отельчику (сумрак сгущался, в руке был зажат листок расписание поездов), ей вдруг подумалось: зачем ждать целых двадцать лет? Почему бы не улыбнуться прямо сейчас? Столь часто она посмеивалась над собой так не лучше ли изъять этот нелепый случай из памяти проверенным средством старым добрым смешком?
«Не трави себе душу, Фанни», остерегла одна половина сознания.
«А я и не травлю», парировала другая.
Тем не менее Фанни душу травила. Ее обманули. Дурой выставили. Она пережила кошмарнейшее изо всех возможных унижений; ей словно швырнули в лицо пригоршню пыли, да не простой, а приберегаемой для таких женщин, как она: что в зрелые годы позволяют себе романтическую близость с юношами. Притом у некоторых есть хотя бы оправдание физиология: их, несчастных, снедает не по годам мощное любовное томление. Фанни же снедало тщеславие, и только оно: даже увядая, она была обуреваема желанием чувствовать прежнюю власть, снова и снова убеждаться в неотразимости чар своей красоты.
Зачем вообще она, Фанни, понадобилась Дуайту? Ему-то что была за корысть? Очень просто, хотя сама догадка способна сразить наповал: да, конечно, Дуайт (несмотря на молодость, готовый продукт американской культуры) пользовался Фанни как пропуском в высшее общество. В ее доме он мог встретить и встретил всех, кого считал нужными людьми. Фанни рассчитывалась за преданность тем, что обеспечивала Дуайту головокружительные знакомства. С ее помощью Дуайт стал настоящим светским львом, а в ответ он, бедный малыш, тужился, пыжился, измышлял все новые пышные эпитеты! Фанни принимала их за чистую монету. Панегирики ее утомляли, однако она верила каждому слову. Был случай: Дуайт сидел у ее ног, а она, запустив пальцы в шевелюру, гладила его и утешала (она! его!), потому что он выдал: не знаю, мол, не представляю, как бы жил без милой Фанни. Она и это скушала. Впечатляющая всеядность, поразительный аппетит. А сколько раз и как! Фанни развлекала Дуайта
«Фанни, не трави себе душу».
«Я не травлю».
* * *
Между тем, день старой леди дошел до приятнейшего часа, каковой она занимала пасьянсом, прежде чем подняться к себе в номер готовиться к ужину (подготовка подразумевала набрасывание на плечи кружевной накидки без перемены платья). Правда, она успела неплохо вздремнуть, уже напилась чаю и съела весьма недурной тостик с маслом (в «Синей собаке» вообще недурно готовили такие тостики). Настроение ее было совсем не то, что утром: чай, черный, очень крепкий, неизменно бодрил ее, масло с тостика имело эффект смазки на шестеренки мозга, и вращались они живее и мягче. Таким образом, если в сутках и был момент, более-менее благоприятный для подступов к старой леди, этот момент настал.