Всего за 499 руб. Купить полную версию
Ты, знай, слухай отвлек меня плод народного (да и моего, надо полагать) воображения. Смотрить атаман Ураков мигучим своим глазом и все смыслит. «Ох, толкует, и шельмец ты, Стенька А ну кажи, чаво у тя там в балаганушке!» Ай, думаю, худо дело Возвернулись в стан, слезли в яму. Глядь: нет головы! Плат на месте, а головы нету. Укатилась, видать, почуяла
Я, каюсь, слушал его вполуха не до того было. Обездвиженный, почти парализованный, сидел и думал об одном: как бы невзначай не шевельнуться. Змеюки, кстати, оказались тяжеленные. Осторожно переместил барахло с колен под мышку вдруг капнет на них, побеспокоит
А старик, увлекшись, продолжал:
Засмурел атаман. «То-то, кумекает, личико ейное знакомо показалось Да уж, угораздило тя таку перву встречу сыскать А плат-то чаво ж забыл? Голову прикопал, а плат забыл! Вернется ведь за платом Ох, Стенька-Стенька! Натерписси ты от энтих баб» Мудер был ровно в воду глядел
Глава 2. Волкодир
Чуть погодя оба гада вроде бы придремали. Расслабился пестрый узел на правой ступне, потом и черный на левой. Бережно одну за другой высвободил я нижние конечности, встал. Босиком ступая по насквозь пропыленному ковру (вызволить шлепанцы не удалось), перенес свою плаху поближе к Стенькиной. Пальцы на ногах успели онеметь.
Да ты одежонку-то свою развесь поди, посоветовал хозяин. Чаво жмешь! Нехай сохнеть
Я огляделся. Бельевых веревок в пещерке, понятное дело, не водилось. Пристроил бермуды и футболку на подвешенный к потолку бочонок, предварительно мазнув его пальцем, не марается ли, а сам вернулся к неугасимому костерку, где был застигнут весьма неприятной догадкой.
Да уж не белая ли у меня горячка? Кто-то допивается до чертиков, а я вот до Стеньки Разина
Даже дыхание пресеклось.
Нет, чепуха! Сколько мы там приняли на даче? Бутылку на двоих?
Заставил себя резко вдохнуть и обратил внимание, что владелец пещерки поглядывает на меня с веселым любопытством. Следовало хоть что-то сказать.
Степан Тимофеевич, брякнул я наудачу. А может, ну его на фиг, этот ваш казачий говор? Гутарь энту вашу Прореживайте ее хотя бы Я ж слышу: вы и литературной речью прекрасно владеете
И нечаянно попал, видать, в точку. В вавилонском смешении диалектов нет-нет, а проскакивали вполне себе книжные обороты. Байки-то про Стеньку Разина все слагали: и грамотные, и неграмотные
Кажется, опять обидел. Фыркнул старик, надулся.
По-писаному желашь? Ну давай по-писаному
* * *
Подобно большинству душегубов, строителем Стенька был неважнецким. Персональная землянка его представляла собой так называемый холодный шиш просто яма, укрытая жердями и плетнем, а сверху земляной намет. Копал ее Стенька, припеваючи: «Ай, пороем, братцы, ямушки Ай, поделаем балаганушки»
В дождь там лило чуть ли не пуще, чем снаружи, еще и с грязью (а вот не припевки играть надо было, а шиш земляной повыше нагрести!). Впрочем, в ту пору, когда они с Ураковым слезли внутрь и убедились в отсутствии Настиной головы, деньки над волжским крутым бережком стояли подряд самые что ни на есть солнечные пологий бугорок над ямой пропекся до звона, да и глинистое донышко подсыхало помаленьку.
Котел-то почистить не грех не зная уже, к чему придраться, проворчал напоследок атаман и вылез вон.
Молодой разбойничек хмуро посмотрел ему вослед и, присев со вздохом на кошму, подтянул поближе вместительный медный казан. Чистил, а сам разглядывал три земляные ступеньки, смекая, как же это она сподобилась по ним вскатиться. Скакала, что ли, с одной на другую?
Разумеется, Стеньке и в голову не могло прийти, чем отзовется его пригорелая каша в двадцать первом столетии, когда внезапно оказаченные особи превратят «кашевара» в «кошевара» (того же, считай, кошевого), а закопченный казан его станет символом единства и удали новоявленных станичников. Так и будут молвить: Казачий Вар. Или Казачий Котел. Все, дескать, вместе варимся.
Что, дуралей? послышалось из того угла, где лежал плат. Думал, умней Уракова?
Вздрогнул, обернулся. Вход в землянку был достаточно широк и дневного света вполне хватало, чтобы разглядеть все в подробностях. Настина голова смотрела на Стеньку из плата не мигая. Личико сурово.
Стало быть, никуда не укатывалась просто из виду пропадала.
Боись его таперича, недобро предостерегла она. Таперича он глаз с тобе не спустит
Да и шел бы он лесом!
Да он-то пойдеть А с тобой-то чаво?
Да, може, я и не хочу в атаманы! взъерепенился Стенька.
Усмехнулась голова.
Куды ж ты денисси? ласково-зловеще спросила она. Думашь, я перва твоя встреча? Энто ты моя перва встреча Внезапно девичье личико выразило крайнюю досаду. Дернуло ж меня связаться! Не мог на разбой другой дорогой пойтить? Да и я тоже Нянькайся с тобой таперича!
Вернуть тя, что ли? осерчав, спросил Стенька.
А и верни! последовал ответ. Завтра пошлеть тобе Ураков на промысел в три стороны велит ходить, а в четвертую не велит
Да он завсегда так!
А завтра, слышь, как раз в четвертую и ступай. Со мною вместе
А тобе куды деть?
В плат сверни да в котомку сунь.
А спросит, чаво в котомке?
А ты ему с котомкой-то не показывайси.
Призадумался Стенька.
Сабельку точить?
Точи
* * *
Так оно все наутро и случилось. Разослал Ураков разбойничков в три конца, а четвертый заповедал. «В энту, говорит, сторону ни по ногу не шагай!» Стенька, по обыкновению своему, давай перечить, кочевряжиться:
Чаво енто? Куды хочу, туды иду!
Уставил на него грозный атаман свой мигучий глаз. Чародейский.
Про Волкодира слыхивал? вопрошает.
Не-а
Твое счастье, кашевар. А пойдешь в ту сторону еще и взвидишь, не приведи Господь! Ненадолго, а взвидишь
А чаво он?
Таво! Чуда речная. Броня на ем как на князе Барятинском, Юрии то есть Никитиче неразрубная Как взвидишь сабельку бросай и сам в пасть к нему лезь! Все меньше хлопот
* * *
Шли рощей и переругивались. Нет, шел-то, понятно, один Стенька голова барыней в котомке ехала.
Чаво идем? Волкодиру в пасть?
Боисси, недовыросток?
Дык Боись не боись
Вот и не боись!
На ближней раине, натопырив перья, орала горбатая ворона.
Нишкни, карга! прикрикнул на нее Стенька. Ишь!..
Ворона не унималась.
Волкодир Кто ж он такой, этот Волкодир? Верно, волк какой-нибудь громадный. А почему тогда чуда речная, если волк? Еще и в броне
Деревья расступились, и очутился Стенька на обрывистом волжском бережку. Глянул чуть сабельку не выронил. Такое там лежало, что и впрямь оборони Господь! Взять ящерку, приумножить до верблюда хивинского как раз оно и получится.
Энто хто?.. Волкодир?..
Голос от страха пропал один шип остался.
Коркодил, буркнули из котомки. А в Волкодира это его уж ваши волжские переиначили по недослышке
Дохлый, что ль?..
В котомке сердито промолчали.
Откуда-то свалилась все та же отчаянная ворона, явно целясь присесть на серо-зеленый горб недвижного страшилища. Но тут что-то шевельнулось, и Стенька заметил наконец рядом с бугристой и вроде бы замшелой коркодильей башкой саму Настю. Вернее, тулово ее, сидящее на коряге. Скорбно оглаживая одной рукой прижмуренное веко ящера, безголовая отогнала пернатую нечисть. Та шарахнулась, обезумевши.
Сидящая встала и направилась к Стеньке.
Мигом все уразумев, полез кашевар в котомку, достал голову, подал со всем нашим почтением.
Настя приняла ее обеими руками и бережно водрузила на плечи. Обмахнула с шеи следы засохшей крови. Огладила личико, словно бы проверяя, все ли на месте.
Коркодил горестно повторила она. А было у него еще одно имечко тайное Собеказухия. Потому как сам собе указ[1].
Отважился Стенька тронул эту страсть. Вроде и вправду дохлый.
Печенези тобе молились, со слезой продолжала Настя, обращаясь к простертому на траве чудищу, половцы молились Татаре Зилантом звали, казаки Яиком Горынычем Царство хазарское за грехи утопил, Ростислава-князя под воду утянул Учугов одних порушил не счесть Ни стрела тобе каленая не брала, ни палица железная