Всего за 164 руб. Купить полную версию
А он настал. И настал совсем не внезапно, ведь дни в томительном ожидании так мерзко поедали изнутри. Это тоска впиталась сильнее, чем запах табака в кожу. Просить помощи было не у кого, до выступления оставались считанные часы. Невозмутимое лицо покрывалось несколькими слоями грима, соответственно, в гримерке. Сдерживать себя сталось сложнее, виски пульсировали, очи наливались кровью, и кисть, проходившая по лицу, все больше выводила из себя. Женщину, так усердно работавшую над обликом исполнителя, желалось послать куда подальше осточертела мельтешить. Более того, сдерживаться от проявлений эмоций все сложнее. По его мнению, пропасть томный взгляд и безразличие никак не могли, словно случится катастрофа, если такое будет.
Когда приведение, несколько опухшего, лица в порядок закончилось, Нил вздохнул с облегчением. Тем не менее, нервозность никак не пропадала, тело от чего-то чесалось, последующее копание работницы в волосах напрягало. В целом, ничего особенного не происходило, но тремор ужасный. Он старался себя успокоить, уповал в мыслях о великой значимости поставленной задачи. Как клещами сцепило внутри, и все тут. Метаться из стороны в сторону вот чего желалось.
Нил стал походить на куклу, выдавали человеческую сущность лишь синяки под глазами, от которых избавиться не удалось. Златокудрые пряди, словно сложная конструкция, держались гладко прилизанными, хоть на гребешке осталось их не мало. Здоровье таким образом давало о себе знать, да не тем мысли его забиты были. Человек из зеркала совсем не манил, не одурманивал, а лишь отторгал внешним видом, поникшими уголками тонких губ. В воздухе витала пыль, в глазах рябили множество атрибутов для выступления: яркие костюмы, шляпки, и даже духи. Не суждено было им сегодня блистать, ведь хозяева на сцену не собираются, покуда Собакин, по классике, в фраке. Он так неприятно прилегал к телу, словно сдавливая, но помогал держать себя.
По итогу, завершив свою работу, женщина удалилась. Полное одиночество. Плохо совсем стало. Исполнитель, не отрывая глаз, все восседал в глубоком кресле, разглядывая отражение. Нечто происходило странное, правильными словами деперсонализация. Излишне долго всматриваясь, совсем уж не узнавал личность напротив. Тем не менее, обязался ее вразумить, поставить на ноги, сказать, что выступление получится. Все пройдет благополучно, нужно надеяться. Хотелось убежать, да некуда: гримерка слева, ведущая к выходу, занята аккомпаниаторами, иными музыкантами, вторая дверь ведет за кулисы. Да и не хорошо как-то, предавать собственные взгляды. Нервно капитулировали последние идеи о том, чтоб прекратить наконец сие шутовство. Стоит взяться за голову.
Принялся он убеждать себя в собственной идентичности, напоминал, какое большое значение имеет в чужих глазах. Золотой голос, правда ведь? Правда. Как иначе? Себя не похвалишь никто не похвалит. Вероятно, от подобной мысли отталкивался, но, тем не менее, она помогла. Черт знает, что у него в голове, но любил себя неистово. Наслаждаясь отражением, по привычке сладко улыбнулся. Эта эмоция пусть и была искусственной, заряжала энергией. Правильно ведь, повторял мысленно, для чего такого великолепия стесняться?
Медленно возвращаясь из забытья, от упования в размышлениях с доводами, он поднялся на ноги. Достаточно. Выбора нет, остается лишь, расправив плечи, напоследок полюбоваться. Ворот рубахи без того чудно сидел, но Нил решил перестраховаться грубым движением подчистил, избавляясь от пыли. Приподняв острый, пусть и с ямочкой, подбородок, никак не мог оторваться от себя. Хорошо выглядел, ничего не скажешь, боле того походил на только воспарявший от морозов ландыш. Как бы то ни было, часы уж бьют седьмой час. Гости собираются, слышно, как у сцены снуют люди, а это, в теории, должно радовать. Очередной холодный вздох, секунда передышки, и пора. Отлип наконец, и отстукивая ритм, направился к выходу из закулисья. Изнутри потряхивало, но уверил себя лучше всяких похвал исполнит.
Глядя на сцену, медленно к ней приближаясь, издалека заметил, что музыканты уже на месте. Равнодушно кивнул коллегам, здороваясь, указывая на готовность к работе. Нельзя и бровью повести, заметит кто желвак лице пиши пропало. Так же, почитая себя тузом, подошел к микрофону. Красный театральный занавес, что не мудрено, еще закрыт. На фоне еле уловимые ухом переговоры, подготовка инструментов. Сердце замирало, не смотря на всю напыщенность, словно первый раз пред зрителями. Руки сжались в кулаки, а грудь наполнилась воздухом. Он прикрыл глаза в безвременном, тяжелом, ожидании. Открывать их нисколько не хотелось, лишь бы время застыло, да никак!
Небольшой просвет рябил в закрытые глаза, послышался скрип, за коим следовало открытие штор. Чувствовал трепет, но оглядеть аудиторию Нил был не в силе, покуда еще не прозвучали первые ноты. Чувствовалось, словно пред ним окажется необъятное поле, далекие звезды или величайшие стебли деревьев настолько сердечной, но непередаваемой, была атмосфера массы. Она была незримой нитью, даже глядеть не стоило. Пахло чем-то съестным, а по коже, не смотря на теплоту в кафе, шли мурашки. Заревела скрипка, медленно вступали клавиши фортепиано, ногти исполнителя сильней впивались в собственную кожу. Тихо проглотив слюну, не спеша, Собакин приготовился влиться в жизнь, узреть патриотов.
Веселое вступление, будто чужое, совсем отторгалось мозгом. Больно не хотел стоять там, но, вскинув голову, продолжал это делать. Колотит, во рту пересыхает, а зрители аплодируют. Оперетта должна состояться! Как бы не старался, на висках появилась испарина, и думалось ему все сразу обратили на то внимание. Однако произошло ужасное, самое неизбежное, о чем так долго он томился. На миг словно мир застыл, сердце остановилось и сталось жутко наконец разул очи, узрев наблюдателей. Темные глубины души содрогнулись, абсолютно побелел.
Ему было совестно слышать веселую мелодию, покуда напротив, словно сговорившись, люди в военной форме. Они улыбались, завороженно выжидая, когда исполнитель подаст голос. Совершенно очарованные, глядели на него не иначе, как на близкого друга или настоящего народного исполнителя, коим, к сожалению, тот не являлся. Глаза аудитории, тем не менее, пусть сияли, да наполнены чем-то непередаваемым тоской и горечью. Так сказать, душа в них отражалась. Аудитория явно увлечена выступлением, будто совсем позабыли о собственных ранах, перевязках и утратах. Хватаясь за каждую секунду, жадно и рывками вдыхали воздух, будто любой день на вес золота. В частности, та страсть к жизни отражалась на инвалидах, на чьих телах навечно остался след кровавой борьбы. Присутствующие были обычными людьми, из плоти и крови, что не странно, но воспринимались как марионетки, играющие свои роли. Иногда мозгу сложно принимать происходящее как факт.
Сидящие за столами внимали чутко, не отвлекались на трапезу, а если кто и ужинал делал это тихо и осторожно. Подобная, казалось бы, незначительная деталь, не на шутку испугала, по спине его побежали мурашки. Охватил ужас, а приоткрывшиеся губы дрожали. В кабаре, где был вполне трудоустроен исполнитель, слушатели были другими. Совершенно другими. От подобного внимания становилось еще более печально, стыдно, ведь репертуар, как упоминалось выше, не подходил под вечер. Живые мелодии и веселые словечки, казалось, не к месту. Впрочем, и утопать в печалях среди тех, кому и так на жизнь того хватило, тоже не лучший вариант. Нужно надеяться, фляжник не глупый человек, знал, чего хотят слышать солдаты, хотя и на него полагаться не стоит. Настал момент делиться некогда веселым рассказом в стихотворной форме.