Всего за 450 руб. Купить полную версию
Ничего в голову не приходит. Тебе оно не нужно, да и все равно ты его не заслуживаешь, заявил Ратсо, резко поднявшись.
От него пахло мылом и дымом из трубы, странная головокружительная смесь.
У Колина опять был такой вид, будто на него выплеснули ведро воды: я догадывался, что ответ Ратсо ему совсем не понравился.
Почему это у него есть духовное имя, а у меня нет? спросил он, махнув в мою сторону головой.
Его вопрос прозвучал с интонацией длинного мяукания голодного кота, я даже улыбнулся.
Ратсо внезапно нахмурился, откашлялся и пробормотал:
Неохота объяснять, шпингалет. Мне пора валить. Пока!
Ратсо, похоже, умел одновременно занимать противоположные позиции невозможно было понять, за тебя он сейчас или против, и это очень сбивало с толку.
Минуту назад уже почти казалось, что он мне друг, и вот теперь это чувство испарилось, как будто его и не было. У меня и с ногой получилось так же. Несколько месяцев подряд я все ждал улучшений, мне даже кое-кто из врачей их обещал. Мать была без ума от радости. Из больницы я выходил счастливый, летел как на крыльях, и небо над головой стало вдруг до нелепого синим, наполненным до краев и прекрасным, а неделей позже мне сказали, что надеяться особо не на что, спина слишком сильно повреждена, так что хорошего ждать не приходится. И вот небо стало продолжением больничного коридора, бесконечно серым, бесконечно долгим, бесконечно печальным, и я больше не отличал выход от входа. Стрелки на часах не успевали устать между хорошими и плохими новостями. Собственная нога стала мне врагом. И собственный отец в какой-то степени тоже. По иронии судьбы, мать не стала. Хотя
Один вдох и все изменилось так резко, так жестоко. Я казался себе скрепкой, которую гнули так и сяк, придавая ей разнообразные формы, и наконец бросили такой, какой она получилась, измученной, и кривоватой, и такой же бесполезной, как любой другой обрывок гнутой проволоки.
Я начал ненавидеть врачей.
И почти все время молчал.
Во мне росло отвращение к себе самому.
Я видел, как Колин встает и собирает вещи. Но чувствовал, что мне до него очень далеко. Я видел, как Ратсо уходит прочь в своей высоко задравшейся футболке «Монтана Гризлис».
В воздухе пахло тусклым металлом, как внутри старой консервной банки.
Я был Сломанный Стебель или Прыщ на лбу, кому как больше нравится.
На уроке английского я решил пересесть и, несмотря на то что до задних парт мне добираться трудновато, устроился в самом конце класса. Рядом с Липким Медведем. Тем хуже для Жади, красавицы в тюрбане, помешанной на «обустройстве». Мне показалось, будто жизнь моя внезапно покатила вольно и безо всякого плана. Я слушал медленный ритм дыхания, потом моих ушей достигли слабые удары сердца, чуть слышные и далекие, как отдаленный рокот затихающего барабана. И я не знал, мое ли это сердце стучит.
Уходя с урока, Ратсо шепнул мне на ухо:
Слушай, Сломанный Стебель, у тебя на лбу жирный прыщ. Может, сделаешь с этим что-нибудь?
И ушел, подтягивая джинсы.
Я отыскал скомканный клочок бумаги на дне кармана и улыбнулся ну, совсем чуть-чуть.
Я чeрная дыра
Отец ждал меня у ворот: руки на руле, двигатель работает, он даже не успел его выключить. Взгляд, устремленный куда-то вдаль, сфокусирован на невидимой точке.
В небе росли большие фиолетовые и черные тучи, гроза, которую утром предсказывали по радио, была действительно уже близко. Без устали хлестал сумасшедший дождь, я видел, как с небес, сверкая, падают крошечные жидкие астероиды. Я поежился и попытался ускорить шаг, но у меня, ясное дело, ничего не вышло, и я почувствовал себя ужасно глупо. Мама меня бы выручила, она бы решительно въехала на заднем ходу во двор лицея, неистово размахивая руками и выразительно артикулируя, кричала бы мне из-за стекла: «Я подъ-ез-жа-ю, не дви-гай-ся!» Но сейчас ее здесь не было, и это избавило меня от привычной бури противоречивых эмоций: с одной стороны, я был рад маме, с другой чувствовал себя ужасно виноватым.
Я знаю, это полный идиотизм, но как жаль, что нельзя было посмотреть видео с пандами прямо сейчас. Вместо этого я открыл дверь машины, и Ну, начали! Часы умолкли, все стихло.
Привет, набравшись смелости, произнес я.
Здоров, ответил отец.
Мы поцеловались, поцелуем коротким и сухим, как поспешно захлопнутая книжка. Его губы были жесткими, как будто накрахмаленными. Он схватился за руль и включил первую передачу. Резко подался всем туловищем к лобовому стеклу, но там ничего не было видно, даже в метре от нас. Я смотрел на его скрюченные руки и на черное небо. Я в этой машине задыхался.
Может, лучше подождать? Дождь сильный, сказал я, стирая конденсат со стекла рядом с пассажирским креслом.
Да нет, сейчас прольет и закончится, сухо отозвался отец.
Я растерянно умолк. Мне было не по себе, и я попытался напустить на себя задорную веселость, которой совсем не ощущал, к тому же она в любом случае мало соответствовала эмоциям, которые я испытывал. Когда я вижу пустоту, я часто думаю, что должен до краев ее наполнить, и обычно использую для этого что ни попадя всякую чушь.
Найти бы, где у них кран закручивается! глупо пошутил я.
И довершил фразу судорожным «ха-ха».
Казалось, мой мозг, будто рыба, пускает пузырьки: я так и слышал, как в пустоте лопаются мои мысли. Я презирал себя. Хлоп, хлоп.
Отец попытался продвинуться на несколько метров, но тщетно: видимость была нулевая, пейзаж перешел в жидкое состояние. Я боялся, как бы мы на кого-нибудь или что-нибудь не наехали. Я смотрел на отцовские руки, вцепившиеся в руль, кисти у него были тонкие и испещренные синими венами, похожими на нитки, как будто кто-то его зашил наскоро и небрежно. Мне становилось все страшнее, накатывала паника вроде той, что охватывает собаку, когда она боится потерять косточку.
Мимо нас проплывали размытые тени, будто водой несло утопленников не то людей, не то вырванные с корнем деревья. Мне сдавило грудь, и я закричал:
Осторожно, папа! Нет, остановись! Пожалуйста! Давай постоим!
Он обернулся ко мне, и я схватился руками за ногу, ее пронзила резкая боль, такая же острая и невыносимая, как в тот день. В тот короткий день, когда произошла авария. В тот первый день, когда боль была нестерпимой. Когда мне показалось, что машина сейчас взорвется и разлетится на части, как в видеоигре. Я помню кровь на приборной панели, но самое яркое воспоминание это звук, с которым спасатели извлекали нас из машины. Похожий на грохот кастрюль и сковородок на кухне ресторана, а еще на скрежет, с которым врезается в сталь консервный нож. И еще я помню маму, ее лицо цвета красной герани, ее раны, расцветавшие прямо у меня на глазах. Рот, из которого шли пузыри. Такое даже представить себе страшно.
Когда у человека перед глазами происходит настоящий ужас думаю, сразу он его не видит и осознаёт лишь много времени спустя, когда герань и пузыри рассеиваются. Вот бы глаза могли лгать как бы это было хорошо, как утешительно. Со страхом то же самое.
Моя нога дрожала, ладони тоже. Я продолжал смотреть на руки отца, но боялся взглянуть ему в лицо. Его поведение казалось мне необъяснимым и нелогичным. От психиатра уместнее было бы ждать совсем другого: он мог бы поговорить со мной, объяснить все четко и по делу но ничего подобного. Его молчание сбивало с толку, казалось, он сам в нем теряется. Эта загадка с самого дня аварии не давала мне покоя. Я твердо сказал:
Папа, я хочу выйти. Мне страшно. Хочу выйти из машины.
Нет, ты записан к врачу, и я должен тебя отвезти. Я делаю это для тебя. Хоть это я должен сделать! Я не разрешаю тебе выходить, ответил отец. К тому же там дождь, куда ты пойдешь в такую погоду?
Я заметил, что там дождь, но я не хочу, чтобы ты сейчас вел машину. Я не хочу сейчас находиться в этой машине!