Всего за 450 руб. Купить полную версию
Знаете что, парни? Индейцы больше не носят перьев на голове и не раскрашивают рожи для маскировки. Вы, надеюсь, в курсе?
Я не мог оторвать взгляд от его губ и все это время молчал, хотя Колин махал руками, призывая на помощь. Руки у него были как синие крылья мельницы в разгар грозы.
А ну верни карточку, а то я тебя уничтожу! пригрозил Колин.
Ратсо повернулся ко мне и спросил:
Он это серьезно?
Я решил включиться в его игру, сообразил, что все это с самого начала было всего лишь грандиозной шуткой, все было не по-настоящему и с нами ничего плохого не случится, со мной ничего плохого не случится.
Думаю, да. Колин опасный человек, когда дело касается карточек.
Я смотрел, как Колин трясет своими маленькими, почти прозрачными кулачками ну прямо младенец, который требует бутылочку, но лицо его при этом выражало такую решимость, просто с ума сойти. Я как будто присутствовал при битве Давида и Голиафа, с той разницей, что тут все выглядело ненастоящим, нет, ну правда, все такое слепленное из папье-маше всё, кроме Колина. Казалось, дело происходит на экране и сейчас фильм поставили на паузу. Я едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.
Тут лицо Ратсо медленно озарилось улыбкой. Колин, похоже, ничего не понимал, совсем потерялся в своей вселенной карточек, обменов и сделок.
Да ладно, шпингалет, я пошутил! объявил Ратсо.
Видимо, такой у него был стиль: ведро холодной воды с размаху и прямо в лицо.
Колину это совсем не понравилось, я почувствовал, как сильно он рассердился. Уселся на землю, прямо на пути у идущих в лицей, раскрыл два своих альбома и давай пересчитывать карточки в пластиковых кармашках.
Надеюсь, ты тут ничего не испортил, а то пожалеешь, что со мной связался!
Видно было, что Колин растерян и сам толком не понимает, действительно ли Ратсо хотел ему вмазать. Упертый он был просто на удивление.
Я внимательно изучил лицо Ратсо, потом Колина и там чего только не увидел: например, открытую партитуру, а в ней половинки и четвертинки, восьмушки и шестнадцатые, хоть я и не понимаю ничего в нотах и музыке. У других лица были неинтересные они как будто слишком долго пролежали на полке, вдали от света, в облаках мелкой пыли. В них я не улавливал ничего ни припева, ни мелодии, ни мотива, который мог бы принести утешение.
Рядом с Ратсо я слышал старый добрый рифф из песни «Бум бум» Джона Ли Хукера[5]. А в случае с Колином мелодия напоминала ритмичный звон колокольчика или глубокий радостный звук клезмерского кларнета, хотя это, конечно, бред полный, согласен.
Ратсо тоже решил сесть, и положение мое стало вдвойне неловким.
Во-первых, пришлось сделать вид, будто я не вижу того, что очень даже видел, ну вот реально, кому понравится лицезреть то, что торчало из его слишком низко спущенных штанов. Нет, серьезно спасибо, только не это! Но его, похоже, вообще не смущало, какая там часть его тела вывалилась на всеобщее обозрение.
И во-вторых, теперь я один стоял, а они оба сидели. Стоял один я поскольку усесться не мог. Именно я с моей искалеченной спиной и неработающей ногой. Стоял я и горло у меня пересохло так, словно я опаздывал на трудный экзамен. Попробуй я сесть стал бы похож на шарнирную куклу, тупую, механическую. Я сразу отказался от этой мысли и задумался над тем, как удивительно похожа моя нога на арахисовую скорлупку: нажми посильнее треснет и разлетится на мелкие обломки.
После аварии я очень похудел. Я долго лежал в больнице и никому этого не советую. Все, что говорят о больничной кормежке, чистая правда, я мог бы даже выступать с лекциями или написать об этом книгу. Кормежка реально омерзительная, другого слова не подберешь. Мама была того же мнения. Мы лежали на одном этаже очень удобно обмениваться впечатлениями. Однажды она заявила, что человек, который занимается приготовлением больничного пюре, стопроцентно пережил в юности серьезную травму только этим можно объяснить, как ему удается создавать нечто настолько отвратительное и не похожее вообще ни на что.
Мы с ней потеряли двадцать один килограмм на двоих.
Впрочем, папа тоже похудел. Но он похудел сам по себе, без помощи больничной кухни. Папа лишился аппетита от потрясения: у него на руках нежданно-негаданно оказалось сразу два инвалида.
Мы все почти полностью сменили гардероб. Выйдя из больницы, я снова стал влезать в одежду для четырнадцатилетних. Мама забросила свои юбки и платья, и дом наш стал царством брюк и угловатых, как металлические вешалки, плеч.
И вот теперь я стоял над Колином и Ратсо и хотел бы что-нибудь сказать (чтобы хоть немного почувствовать себя причастным к их компании и не умирать от стыда, что не могу сесть с ними вместе), но не сумел произнести ни слова. Рот превратился в бессмысленную, продуваемую ветром дыру. Я изо всех сил сжал в руке костыль.
Ратсо дернул меня за штанину, как будто предлагал сесть. Я сделал вид, что не понял. Он продолжал беззлобно подтрунивать над карточками Колина.
А ковбои в этой твоей игре есть?
Колин, ученик младшей школы, относился чрезвычайно серьезно ко всему, что касалось его увлечения, поэтому вопрос Ратсо его конкретно зацепил.
Да нет же, что ты! Это волшебные персонажи, ковбои тут вообще ни при чем. Ты бы еще сказал мэр города или президент Обама! Этого так сразу не объяснишь, слишком сложно. Тут требуются годы работы и коллекционирования! Меня только Мозес в состоянии понять.
Мозес это кто, твой друг?
Я был разочарован и глубоко оскорблен: мне-то казалось, что я для него хоть немного да существую. Я вдруг почувствовал себя не просто обыкновенным, но еще и гиперпрозрачным. Уж если даже костыль и кривая нога не выделяли меня из толпы, то дело совсем плохо. Видимо, выше уровня мусорного бака мне уже не подняться. Класс!
Ты что, тупой? изумился Колин. Мозес вот он, стоит с тобой рядом.
Не оглянувшись и не обратив внимания на то, что сказал Колин, Ратсо отчетливо произнес:
Дело в том, что у него со вчерашнего дня другое имя.
Я нахмурился; Колин тоже.
В смысле? спросил я.
У меня есть дар, достался в наследство от предков. Мой дед это умел, и отец, и все, кто жил до них.
Колин насторожился похоже, он был всерьез заинтригован. И даже позволил ветру трепать пластиковые страницы альбомов, что в мире Колина Брэннона было невообразимой и неслыханной халатностью.
У индейцев назначают тех, кто дает духовные имена новорожденным и еще вновь прибывшим, то есть тем, у кого духовного имени нет, но они заслуживают его в момент второго рождения. У меня такая привилегия есть.
Лично я сильно сомневался в том, что Ратсо не выдумывает на ходу. Терпеть не могу пустую болтовню.
Колин моих сомнений не разделял и задал новый вопрос:
А тебе духовное имя кто дал?
Отец, гордо ответил Ратсо.
И какое же оно?
Липкий Медведь, коротко буркнул Ратсо.
А, ну понятно! развеселился Колин. Прямо в точку!
Он держал в руке карточку с большим индейцем казалось, ветер вот-вот вырвет ее и она улетит. Я не мог сосредоточиться ни на карточке, ни на разговоре. Просто чувствовал, будто лечу, как большая серая туча из металла или стали, вроде бы высокая и далекая, но в то же время тяжелая, грозовая. С тех пор как произошла авария, я часто испытывал это назойливое ощущение: казалось, мне никак не дотянуться до тех, кто со мной рядом, или, наоборот, они не могут, как бы сильно ни старались, достучаться до меня. После автомобильной аварии я попал в новый мир, где за пределами одной клетки всегда обнаруживалась другая клетка. Я смутно слышал смех Колина, но приземлиться не получалось. Я был не здесь, я отсутствовал.
Я стоял, стоял очень прямо, только вот сесть не мог.
А мне ты какое духовное имя дал бы? спросил Колин, подпрыгивая от нетерпения.