Итак, они намерены ее разоблачить. Выяснить, что Лорен Грабл-Монро - на самом деле Дорси Макгиннес, скучная почти профессорша социологии в скучном и респектабельном колледже "Северн". Вопрос лишь в том, долго ли она сможет от них прятаться. И какой ущерб нанесет это журналистское расследование ее научной и преподавательской репутации. Да и всей ее жизни тоже.
Конечно, журнал "Жизнь мужчины" ни одна уважающая себя женщина в руки не возьмет, однако Дорси порой его почитывала. И знала, на что способны Адам Дариен и Лукас Конвей. По отдельности. Если же они объединят усилия… даже подумать страшно!
Одним словом, выходные у Дорси напрочь пропали.
А сегодня, заскочив домой перекусить перед тем, как отправляться в "Дрейк", она с ужасом обнаружила, что совершенно лишилась аппетита. В желудке творилось такое, что для прозаических бутербродов с сыром ни места, ни желания не оставалось.
А вот ее мамочка отсутствием аппетита не страдала. Ее-то никто не разоблачает, не выставляют на съедение стервятникам под палящим солнцем пустыни! Ведь не она написала эту чертову книгу!
Карлотта Макгиннес была всего-навсего вдохновительницей. Первопричиной. Творящей силой. Но до таких глубин ни один чертов журналист не докопается.
В этот ясный осенний день Карлотту волновала лишь одна проблема: что надеть, голубое или зеленое? Отняв руки от лица, Дорси взглянула - не на саму мамочку, нет, на это ее отваги не хватило, - а на отражение в зеркале. Как всегда, Карлотта выглядела светской дамой, безмятежной и безукоризненно элегантной. Платиновые волосы лежали безупречно - волосок к волоску. Домашняя униформа - вельветовые джинсы и туника - сегодня была выдержана в сиреневых тонах: цвет подчеркивал бледную голубизну глаз, а покрой - хрупкость фигуры.
Трудно поверить, что мать и дочь разделяет четверть века! В свои пятьдесят два Карлотта так же хороша, как и тридцать лет назад. Может быть, даже стала еще красивее, ибо к пятидесяти годам она приобрела опыт и знание жизни, какого у двадцатилетней быть не может. А еще - взгляды, каких не встретишь у подавляющего большинства женщин ни в двадцать, ни в сорок, ни в семьдесят.
К подавляющему большинству принадлежала и Дорси. Нет, она очень любила мать (несмотря на то, что Карлотта частенько доводила ее до белого каления) - любила, но не понимала ни одного ее поступка.
- Пожалуй, надену голубое, - не дождавшись ответа от дочери, приняла наконец решение Карлотта.
Голубое в самом деле идет ей больше зеленого, мысленно одобрила выбор матери Дорси. Но все прочие решения Карлотты были на первый взгляд лишены смысла. Это при том, что мать Дорси очень решительная и самостоятельная женщина, хотя ни одного дня в жизни она не проработала (по крайней мере, с девяти до пяти).
- Очень милое платье, - вяло откликнулась Дорси.
Изысканная шелковая штучка без рукавов была, пожалуй, покороче, чем обычно носят дамы среднего возраста, но Дорси не сомневалась, что на Карлотте платье будет смотреться превосходно.
- А куда ты идешь? - поинтересовалась она.
- Холлис Барнетт празднует свое пятидесятилетие, - объяснила мать. - Судя по всему, вечеринка будет шумная.
- Здорово, - без особого энтузиазма заметила Дорси. - Пятьдесят лет - важная веха в жизни.
Карлотта снова перевела взор на зеленое платье.
- В самом деле, - откликнулась она. - Особенно если учесть, что на самом деле Холлис эту веху прошла семь лет назад.
Она приложила зеленое платье к себе, посмотрелась в зеркало, затем снова бросила его на кровать рядом с голубым и принялась, склонив голову, внимательно разглядывать оба.
- Знаешь что? - заговорила она наконец. - Почему бы тебе не пойти со мной? Надень зеленое платье. Ты в нем будешь великолепна.
Платье из изумрудного бархата было еще короче голубого и не имело не только рукавов, но и бретелек Дорси взглянула на него, затем выразительно перевел взгляд на свое собственное одеяние - джинсы, ботинки и неописуемую фланелевую рубаху.
- Не знаю, Карлотта. По-моему, такой наряд не для меня.
Мать негодующе фыркнула:
- Очень даже для тебя! Брось наконец эти кошмарные джинсы, свитера и… - тут ее передернуло, - фланелевые рубашки! Честное слово, Дорси, ты одеваешься как лесоруб. Тебе бы следовало сменить имя и назваться Ларсом.
- Ларсом?
Едва открыв рот, Дорси тут же об этом пожалела. Когда же она поймет, что Карлотту нельзя поощрять?! Ее мать и без поощрений способна говорить часами.
- Именно Ларсом, - отозвалась Карлотта - Дорси не успела ее отвлечь. - Был у меня один знакомый лесоруб, швед, по имени Ларе - так вот, он из фланелевых рубах не вылезал. Конечно, иногда это даже пикантно - например, если на мужчине, кроме этой рубахи, ничего нет. Но в иной, не столь интимной обстановке… Ему надо было бы зваться Бьерном. Он был огромный и неуклюжий, как медведь. Ты знаешь, что "Бьерн" по-шведски "медведь"? Интересно, а что по-шведски значит "Ларе"? Может быть, "фланелевая рубаха"? Кстати, если подумать, его могли бы звать и…
- Карлотта! - воззвала к ней Дорси своим фирменным "профессорским" голосом. Мать удивленно подняла тонкие брови.
- Что такое?
- Мы, кажется, говорили о чем-то другом.
По счастью, Карлотта с ней согласилась:
- Да, в самом деле. О том, что ты наденешь это платье и пойдешь со мной на вечеринку.
Дорси покачала головой.
- Нет. Мы говорили о том, что это платье, - она ткнула пальцем в зеленый бархатный лоскуток, - с этим телом, - ткнула себя в грудь, - не сочетается.
Но мать не сдавалась.
- Дорси, ты только примерь! Ну что тебе стоит!
- Оно не в моем стиле, - непоколебимо ответила Дорси.
- Глупости! Фигура у тебя великолепная, черты лица такие, за какие любая женщина готова миллион отдать. - Она потрепала дочь по щеке. - Не говоря уж о чудных зеленых глазах и рыжих волосах, которые ты унаследовала от отца.
Само собой подразумевалось, что больше Дорси от отца не получила ничего хорошего. Но она промолчала (зачем же говорить о том, что само собой подразумевается?), и Карлотта не стала развивать неприятную тему. Реджинальд Дорси был в их маленькой семье persona non grata. Главным образом потому, что уже много лет отсутствовал.
- Тебе просто надо поработать над… э-э… манерами, - добавила Карлотта.
Дорси едва не расхохоталась. С каких пор мамочка стала так деликатно выражаться?
- Иными словами, стать другим человеком. А зачем? Чтобы заарканить миллионера? Спасибо, я лучше над диссертацией поработаю.
Пухлые губы матери сжались в тонкую линию.
- Дорси, диссертациями сыта не будешь.
- Предпочитаю духовную пищу, - отрезала Дорси.
Карлотта выгнула тонкую пшеничную бровь.
- Сегодня вечером ты пойдешь со мной на день рождения к Холлис! В этом платье! Вот увидишь, мужчины от тебя глаз не оторвут! К концу вечера твоя судьба будет устроена, поверь мне!
"Утверждение по меньшей мере смелое, если не самонадеянное", - подумала Дорси.
Дело даже не в том, что она считает ниже своего достоинства сидеть у кого-то на шее. Дело в том, что до сих пор ни один знакомый мужчина не выражал желания обеспечить ее на всю жизнь. На несколько месяцев - пожалуйста; самое большее - на год-два. Даже блудный папаша Реджинальд и десяти лет не провел рядом с любимой женой и дорогой дочерью.
- Спасибо, Карлотта, - великодушно ответила Дорси, - но я действительно не смогу - сегодня работаю в "Дрейке". И потом, - добавила она торопливо, страшась, что при слове "Дрейк" Карлотта в очередной раз заведет речь о холостых миллионерах, - не думаю, что Холлис Барнетт будет рада меня видеть. Меня ведь не приглашали.
- О, Холлис против незваных гостей не возражает, - отмахнулась Карлотта. - Сама она именно так встретилась с мистером Барнеттом - явилась без приглашения на день рождения его первой жены. - Поколебавшись, она добавила:
- Собственно, там же и я с ним познакомилась. Но женился он в конце концов на Холлис.
- Я знаю эту историю, ма, - терпеливо ответила Дорси.
- Ну, оно, может, и к лучшему, - продолжала мать, махнув унизанной кольцами рукой. - У него ужасно пахнет изо рта. Не понимаю, как Холлис столько лет его терпит?
Дорси невольно прыснула и хотела ответить, но в этот миг на тумбочке мягко замурлыкал телефон.
Резкие звуки и кричащие цвета в спальне Кар-лотты были под запретом: на всем здесь - от обоев в цветочек до широкой кровати с пышным розовым покрывалом, от глубокого кресла цвета слоновой кости до ковра пастельных тонов на полу - лежала печать женственности. Борьбой за равноправие здесь и не пахло, и порой Дорси не верилось, что у них с матерью один хромосомный набор.
Размышляя о том, как дети бывают не похожи на родителей, Дорси рассеянно потянулась к телефону, приложила трубку к уху и пробормотала: "Алло!"
- Дорси! Привет! Это Анита!
При звуках бодрого голоса редакторши ее книги с Дорси случилось то, что повторялось уже десятки раз: ужас охватил ее, ледяной клубок паники притаился в глубине ее существа. Но Дорси отчаянным усилием воли взяла себя в руки.
Сказав себе, что вся эта мелодраматичность ни к чему - она же не собирается писать готический роман! - Дорси нажала на кнопку громкой связи. Пусть Карлотта тоже послушает - ее вся эта история с книгой прямо касается.
- Это Анита, - объяснила она матери.
- Хелло-о, Анита! - пропела Карлотта, снова устремив взор на разложенные на кровати платья. - В последний раз ты звонила, чтобы сообщить, что выходит третий дополнительный тираж. А какие приятные новости ты для нас сегодня приготовила?
- Всего два слова, - гордо объявила Анита. - Рекламное турне!