Он был так благодарен случаю, который привел его в Лондон, что ему даже в голову не приходило жаловаться. Однако встречу с Карлоттой он воспринял как приятный поворот в своей жизни. Дело в том, что люди, работавшие с ним в больнице, большей частью лондонцы, кроме работы, имели другие интересы и много друзей. Все они, в общем, были прекрасными людьми, но и через месяц Гектор ни с кем не сблизился и оставался для них только коллегой.
Карлотта стала первым человеком за пределами больницы, с кем он по-настоящему поговорил за последние шесть недель. Ему понравилась ее приветливость и гостеприимство, хотелось снова побывать в этом доме. Все утро, пока он трудился в лаборатории, он спорил сам с собой: можно ли поймать на слове и навестить ее? Днем на лекции он был рассеян, пропускал слова лектора. Вновь и вновь он спрашивал себя: "Что она имела в виду? Должен ли я позвонить, или просто зайти?"
Опасаясь, что ему будут не рады, он решил позвонить и, выходя из телефонной будки, ликовал при мысли, что встретится со своими новыми друзьями. "Она красива", - говорил он себе и, сам не желая того, сказал это вслух, когда увидел Карлотту.
Он хотел сказать ей, что она выглядит хорошо, но вместо этого сказал, запинаясь:
- Вы прекрасны.
Карлотта приняла его в гостиной Магды. Сидя на диване у окна, она протянула ему руку. На ней было платье из мягкой кроваво-красной ткани, отделанное соболем на манжетах и на шее. Единственной драгоценностью был большой крест, усыпанный рубинами в золотых гнездах, на узкой черной ленте.
- Видите, я отдыхаю, и не говорите, что я не выполняю указаний врача, - сказала она.
Ее удивило его приветствие, и в то же время его мальчишеское смущение после произнесенных слов привело в замешательство. С Норманом Мелтоном она казалась себе старше и умудреннее. С Гектором, который был всего лишь на несколько лет старше, она чувствовала себя юной и неопытной. Она опустила глаза. Наступило напряженное молчание. Наконец он заговорил.
- Позвольте посмотреть вашу лодыжку.
Он потрогал ногу и нашел там только небольшую опухоль.
- Еще немного болит, но завтра все пройдет, - сказала Карлотта.
- Было бы хорошо, если бы вы не беспокоили ногу день или два, - ответил Гектор. - Как-то летом у меня было то же самое, и я только через неделю почувствовал себя в полном порядке.
- Я буду очень осторожна, - сказала она кротко.
Служанка внесла чай и поставила его на стол, Гектор налил чай Карлотте и подал ей бутерброды и пирожки.
Она почти не ела, наблюдая, с каким аппетитом он съел целую тарелку сэндвичей, два-три раза брал пирог, прежде чем заметил, что он ест один.
- О, я, наверно, пожадничал? - спросил он.
- Что вы ели во время ланча?
- Ничего, - ответил он. - У меня нет времени. Я завтракаю и ужинаю, предпочитаю есть два раза в день.
Карлотта нахмурилась.
- И вы называете себя врачом! Вы, наверно, сошли с ума. Как можно работать в полуголодном состоянии?
Гектор засмеялся.
- О, мне совсем не так уж плохо, - сказал он. - Кроме того, утверждают, что в наше время люди едят слишком много. Скоро мы сможем существовать, обходясь листиком салата или апельсином!
- Это чудовищно! - сказала Карлотта. - Я расскажу Магде.
- Что ты расскажешь ей? - послышался в дверях грудной голос. - А, это доктор Макклеод, - сказала Магда, медленно входя в комнату.
- Он морит себя голодом, - пояснила Карлотта.
Магда строго посмотрела на него.
- Если это правда, то вы очень глупый юноша.
- Прежде всего, бедный, - возразил Гектор, покраснев. Он ненавидел разговоры о деньгах. - Вы ведь знаете, что в Лондоне все очень дорого, а я шотландец и знаю цену деньгам.
- В любое подходящее время здесь всегда найдется еда, - сердито сказала Магда, щедро накладывая в свою тарелку тосты и масло.
- Вы очень добры, - ответил Гектор.
- Знайте же, - сказала Карлотта. - Если Магда приглашает к обеду, нужно непременно прийти и как следует поесть. Она никогда не приглашает просто из вежливости, не правда ли, дорогая?
Магда посмотрела на Гектора. Он понравился ей, и она понимала, что даже лишения не могут отнять у человека самолюбия.
Она тяжело поднялась.
- Я жду вас к ужину завтра вечером, - сказала она Гектору. - Вы поужинаете со мной, если Карлотты не будет.
- Вы окажете мне честь, - сказал он, открывая перед ней дверь.
- Вы хотите сказать, что будете разочарованы, - резко ответила она, исчезая за дверью, ведущей в магазин.
Глава пятая
Норман медленно поднимался по лестнице дома номер 225 по Белгрейв Сквер. Он с неприязнью вспоминал прошлое, которое хранил особняк. Здесь все напоминало ему о жене.
Эвелин обставила дом по своему вкусу, постепенно подбирая мебель, но Норману до сих пор казалось, что в этом доме он чужой, так же, как некогда он оставался чужим для женщины, на которой был женат.
Он был слишком занят после смерти Эвелин, чтобы часто думать о тех годах, которые они провели вместе. Он признавал, когда был честен сам с собой, что ее смерть не вызвала в нем сожаления; и действительно, она принесла ему чувство облегчения. Он боялся своей жены. Он никогда бы не признался в этом, и все же в глубине души он знал, что это правда. Она пугала его и ничего не делала для того, чтобы разрушить преграду, которая очень быстро возникла между ними, уже во время их короткого медового месяца.
Леди Эвелин Клив была вдовой и дочерью графа Брора, старого человека, который управлял семейным замком и немногими оставшимися землями железной рукой деспота. Он настоял на ее замужестве, когда заметил, что Норман ухаживает за его дочерью.
Эвелин вышла замуж за Колина Клива в середине войны и знала только один блаженный год счастья. Он погиб во время бомбежки. Колин, странный человек, смесь поэта и искателя приключений, пленил Эвелин, и она самозабвенно полюбила его. После его смерти она почувствовала, что из жизни ушло все, имеющее для нее значение. Она была совершенно разбита. Ее не могла встряхнуть даже забота о ребенке, которого он оставил ей.
Девочка родилась в начале 1918 года, через семь месяцев после смерти Колина. Эвелин выбрала ей имя Скай частично как патетическую память о смерти мужа, частично потому, что самые счастливые годы своего детства она провела на туманных островах, где у ее отца был маленький охотничий домик.
Овдовев, Эвелин Клив удалилась в Гленхолм, чтобы взять на себя заботы о доме отца. Она жила, пассивно погрузившись в прошлое, не проявляя никакого интереса к тому, что находилось за пределами долины, в которой был расположен замок. Она была веселой и даже импульсивной девушкой, а теперь стала скучной, замкнутой вдовой.
Она оставалась привлекательной, почти красивой, но красота ее была холодной.
При первой встрече она показалась Норману Мелтону воплощением всего аристократического, всего того, чего не было в нем. Его пригласил в Шотландию знакомый бизнесмен, который охотился в поместье, примыкавшем к поместью Гленхолм. Их пригласили в замок к чаю в воскресенье.
Сидя в комнате с высоким потолком, наблюдая, как Эвелин разливает чай, как естественно смотрятся в ее тонких руках дорогой китайский фарфор и драгоценное фамильное серебро, Норман почувствовал, что он как бы перенесся в один из исторических рыцарских романов, которые читал в детстве. Эвелин была одета в простое платье темно-синего цвета, без драгоценностей, а волосы, откинутые с белого лба, были собраны в пучок на затылке. Ей это шло. Когда он обдумывал, чем бы заинтересовать ее, неожиданная мысль пришла ему в голову: на этой женщине он женится.
Он почувствовал с удивительной ясностью, что это та ценность, которой ему не хватало и в которой он нуждался. "У меня есть голова, энергия и деньги, - сказал он себе, - у нее - воспитание и красота".
Он едва посмел высказать даже себе мысль о том, что в результате такой комбинации у них могли родиться изумительные дети: он не мог представить ее охваченной обычной человеческой страстью.
Однако он принял решение и был уверен, что добьется Эвелин так же быстро и успешно, как если бы ему пришлось решить важную деловую проблему.
"Я хочу ее, - сказал он себе, и немедленно прозвучал приговор: - Я получу ее".
Он решил очаровать не только Эвелин, но и ее отца. Он тонко понял сущность старика - внимательность и почтительность Нормана льстили ему. Он знал, каким способом можно возбудить интерес графа к себе. И преуспел в этом. Его пригласили погостить неделю в Гленхолме.
Эвелин была совсем не готова к его осаде. Она уже перестала ощущать себя женщиной. Каждый вечер перед сном она почти час молилась о своем потерянном муже. Ей верилось, что таким образом она все еще общается с любимым. Эта привычка успокаивала ее. Для нее это было единственное оставшееся ей выражение чувства, единственное желание, которое не исчезло в бесцветной рутине повседневного бытия. В своих молитвах она чувствовала себя рядом с Колином, ей казалось, что смерть - это еще не конец, что он ждет ее где-то по ту сторону могилы. Она хранила его стихи. Четыре тонких книжечки; две написанные в Оксфорде, а две позже, когда он не спешил найти работу. Она знала их наизусть - драматические излияния человека, который понимает то, что он чувствует, но не может выразить.