Воронов Роман - Он и она стр 4.

Женщина улыбнулась:

 У Бога на случай выяснения отношений с людьми имеется Кармический Совет, а он установил Точку Насыщения  некий человеческий Олимп. Все, что находится выше нее, то есть превалирует количественно, качественно меняет знак на противоположный. И да, забыла сказать: для каждой души Точка своя.

Мидас недоверчиво поморщился:

 О чем ты, несчастная? Что за точка?

 Это категория энергетическая,  Совесть развела руками.  Достаток начинает тяготить, и в конечном счете обладание «повышенным» богатством приводит к обнищанию души его владельца. Та же аналогия применима и к власти. Чрезмерная, она запирает душу в том еще более глубоком подземелье, чем право, коим наделила сама себя. Но, в отличие от Точки Насыщения, для Власти установлена Точка Отрыва, и в энергетическом смысле она пребывает на нулевой отметке. В идеале душа не обременяется властностью.

Царь Мидас самым неподобающим образом скорчил кислую мину:

 Человек, стремящийся к обогащению, своим прикосновением все превращает в золото, а совесть  она и только она  способна отменить это действо.

Он высмотрел двух муравьев, вцепившихся с разных концов в одну травинку, и, злорадно усмехнувшись, дотронулся до нее.

 Прекрасная композиция,  произнес он, поднимая застывших насекомых, связанных пожелтевшей «струной».  И самое главное, все довольны. Почему ты, Совесть, в лохмотьях?  он брезгливо поводил пальцем перед женщиной.  Потому что твое прикосновение превращает все в дранье, упадок, нищету.

Совесть, окинув взглядом свои одежды, очаровательно улыбнулась:

 Мое прикосновение сродни Божественному, оно несет в себе Его природу: делиться, отдавать, но не стяжать.

 В таком случае,  Мидас, передразнивая собеседницу, осклабился в широкой улыбке,  ты моя соперница, мой враг, и ты не нужна мне.

 Мидас,  голос нищенки усилился,  превращение в злато всего, что им не является от Истины Великого Сотворения, не бесплатно. Подобные прикосновения вытягивают из души Божественный Свет, ведь именно он  та самая позолота, что покрывает собой вещи, делая их драгоценными. Это страшная плата.

 Тебе ли пугать меня, склонившего перед собой тысячи таких, как ты,  Мидас, охваченный гневом, сделал шаг к женщине и ткнул пальцем в переносицу. Ровным счетом ничего не произошло: нищенка слегка покачнулась от толчка, но не окаменела и осталась в прежнем виде.

 Я в тех одеждах,  спокойно промолвила она, глядя на раскрасневшегося царя,  коих достоин ты сам или, если угодно, твоя совесть.

 Тогда умри,  зашипел окончательно теряющий самообладание Мидас и высоко поднял вновь пожелтевший меч.

 Сделай это, но помни: единственным твоим собеседником останется Аид,  торжественно произнесла женщина, но взбешенный Царь уже не слышал ничего. Ослепительно сверкнула на солнце «золотая молния» и, срезав ветку каштана, упала на голову нищенки.

Не в яблоке дело

Адам, выходя из Ворот:

 Не в яблоке дело.

Бог, глядя на Еву:

 И даже не в Змие.

Уже не молодой мужчина склонился над чаном с водой. В прыгающем отражении черные, глубоко посаженные под нависающим, как скала, лбом, давно утратившим гладкость и благородную бледность, глаза немигающим взглядом, казалось, пытались проникнуть сквозь толщу мутноватой жидкости, пробить дубовое дно и, пронзив земную твердь, заглянуть в саму преисподнюю, в те жуткие пределы, где стоны грешников перекрывают дьявольский хохот их мучителей, подельников Сатаны, и куда сам последние несколько лет отправлял «достойных» служителей Антихриста, иуд веры Христовой, чернокнижников и ведьм. Имя его хоть и сокрыто от нас, но всем он был известен как Инквизитор.

Мужчина зачерпнул ладонью из чана и медленно, крайне осторожно, даже как-то торжественно, словно перед ним находился Священный Грааль, коснулся губами прохладного, но увы, затхлого содержимого дубовой кадки.

«Чертов лентяй»,  ругнулся Инквизитор про себя и хотел было позвать нерадивого слугу, в обязанности коего входило не только сыпать песок на кровавые лужи и смазывать механизмы, но и вовремя менять воду, дабы занятые священными трудами храмовники могли утолить жажду и обмыть затекшие телеса, но сил не осталось ни на праведную брань, ни на строгое нравоучение, ни на укоряющую молитву.

Он вернулся за стол, с трудом отодвинул тяжелый стул и упал в него в глубочайшей задумчивости и полном расслаблении членов. Отсюда, с этого самого места, он сотни раз взирал в потухшие очи своих жертв, испуганных, измученных, изуродованных и оболганных, молящих о быстрой смерти и не получавших ее. Инквизитор помнил все допросы  да, их было множество, но память его никогда не подводила, и он, мастер своего дела, старался не повторяться в последовательности актов «очищения души», чем снискал дурную славу в миру, поставлявшем без запинки «свежую пищу».

Когда на экзекуцию попадал еретик, Инквизитор точно знал, что спесивая усмешка сползет с лица жертвы, стоит служке разложить перед ним крюки, скобы, пилы и ножи разных длин и калибров, а «испанский сапог» сделает из клиента верного христианина уже на третьем обороте воротка. Чернокнижники терпели дольше, кусали до крови губы и молча теряли сознание, превращаясь в кожаные мешки с костями, но и их воля заканчивалась через день сидения на колу. Сложнее всего было с ведьмами: они рыдали, умоляли, кричали о своей непричастности и невиновности, и их женские чары отравляли душу и размягчали сердце, но долг требовал доводить процедуру до конца и вливать в жертву столько кипятка, сколько предписывали соответствующие каноны, установленные доминиканским братом  преподобным Крамером.

Сегодня храмовнику попался редкий экземпляр  «невеста Сатаны», в юности, видимо, была хороша собой, нынче же лицо ее несло на себе слабый, расплывчатый отпечаток утерянной красоты, а тело представлялось насмешкой над собственной, прекрасной когда-то формой. Во время всей экзекуции она хранила зловещее молчание, а насмешливый взгляд пронзительно-зеленых глаз без труда развенчивал весь пафос предъявляемых ей злодеяний.

Инквизитор, чувствуя собственное бессилие, наполнялся раздраженным беспокойством, что, в свою очередь, вызывало появление отвлекающей от святого дела крамольными мыслями икоты, коя, как известно, является происками Нечистого.

«Не ошибкой ли Господа Бога было сотворение Женщины?  стучало в висках.  А если нет, то не ошибкой ли церкви, то есть Человека, стало создание Святой Инквизиции?  ухало внутри головы.  Мы величаем сестер Евы «вместилищем греха» не из-за слабости ли потомков Адама?  скрипело на зубах».

Железо пронзало плоть ведьмы, она закатывала глаза, морщилась до слезотечения, но молчала, и эта пытка передавалась всему естеству ее мучителя. Судья-священник отхлебнул из бокала, но терпкое монастырское вино не смочило пересохшее горло  и как Создатель допускает в стенах Храма Своего деятельность такого органа, как Инквизиция?  подпрыгивающий, как изнемогающая птица в клетке, кадык рвал стенки трахеи.

 Довольно,  выдавил из себя Инквизитор, и служка перестал натягивать дыбу. Ведьма обессиленно уронила голову на бок, и ее помутневший взгляд пронзил судью наподобие осиного жала, обездвиживающего и ядовитого. Жертва явно что-то передавала ему посредством той невесомой, невидимой субстанции, что обволакивает светила, удерживая их грузные тела на небесном полотне, и чему великий Аристотель присвоил имя Эфир. Храмовнику почудилось, что это исчадие Ада читает в его голове, но не мысли хозяина, а свои: «Отчего столь явный перекос мужского, проявленный гневом и ненавистью по отношению к женскому, не из-за хлипкости ли сынов Адамовых?»