Всего за 990 руб. Купить полную версию
Бармен: Не пойму, в чём суть вопроса
Старик: Если эти категории не обладают личным бытием, а являются банальными абстракциями, то всё окажется саморастратой, а не самопожертвованием.
Бармен: Почему?
Старик: Потому что я личностное разменял на обезличенное.
Бармен: Ну, когда это происходит ради любви, то тут явно присутствует другая личность.
Старик: Это касается любви. Но что касается истины и творчества, то тут, я бы сказал, найти присутствие другой личности не столь легко, если вообще возможно.
Бармен: Творят-то ради других всё остаётся людям.
Старик: Творят вообще-то для себя просто не получается не творить, ты это сам утверждал. И тут отнюдь не эгоизм. Да и любят-то тоже потому, что не любить не получается.
Бармен: «И сердце вновь горит и любит, оттого что не любить оно не может»[12]
Старик: Это какая-то внутренняя непреодолимая потребность. И стремление к истине также рождается внутри человека о пять-таки по Пастернаку: «Во всём мне хочется дойти до самой сути»
Бармен: Да. Тут, наверное, ключевое слово «хочется».
Старик: Условием реализации всего является свобода человека. Я бы даже сказал точнее: воля.
Бармен: А в чём разница?
Старик: Волевое усилие, которое я предпринимаю для достижения чего бы то ни было, я редко оцениваю как акт свободы. Но оно даже больше свободы волевое усилие всегда сопряжено с нравственным достоинством.
Бармен: Или с его отсутствием
Старик: Верное уточнение, ведь даже если говорить о любви, то, по мысли польского сатирика Станислава Ежи Леца, не всё однозначно: «Всё нужно принести в жертву человеку! Только не других людей»[13].
Бармен: Но человек это сам для себя выбирает
Старик: О чём я и говорю: волевое усилие. Волевое усилие обосновывает нравственный пафос свободы выбора человека. И оценка добро это или зло ой как важна! Понятно, что речь идёт о выборе самого жертвующего, но всё равно: если нет личностного начала, то все выделенные нами категории сами по себе остаются абстракциями. И, по-моему, если уж мы их выделили как нечто вполне оправдывающее расставание с жизнью, то оправдывают они это расставание только в том случае, если сами способны обладать личностным бытием.
Бармен: Как-то в моём мозгу не очень соединяется, что эти категории могут быть живыми
Старик: Если они, соприкасаясь со мной, мною обладают, то как иначе?
Бармен: Почему это они мною обладают?
Старик: Ты же сам говорил: не можем не любить, не можем не творить
Бармен: Вы хотите сказать, что я, живой человек, им подчиняюсь?
Старик: А как по-другому?
Бармен: Они больше меня?
Старик: Да. В этом-то всё и дело.
Бармен: Но как они могут обладать этим личностным бытием?
Старик: Как данностью. Просто: они или им обладают, или нет. И тут либо я принимаю, что личностное бытие присуще и любви, и истине, и творчеству, и тогда они являются для меня непреходящими ценностями, за которые не грех жизнь отдать, либо таковых ценностей вообще нет.
Бармен: По-другому никак?
Старик: По-моему, по-другому не работает так я это воспринимаю на уровне интуиции.
Бармен: Любовь, истина и творчество обладают личностным бытием? Что внутри меня может позволить мне принять или не принять это положение? То есть почему я могу это принять, должен это принять?
Старик: Наверное, есть только один аргумент: потому что ты восхищаешься смертью молодого человека и ужасаешься нелепостью смерти ханыги
Бармен: А Вам не кажется, что это слишком зыбко, неустойчиво?
Старик: Ещё как кажется. А тебе не кажется, что без этого вообще всё-всё на свете становится ещё более зыбким?
Бармен: Пожалуй, соглашусь
Старик: Но тогда что это такое на самом деле? Любовь, истина и творчество, неразрывно связанные друг с другом, поощрённые свободой и обладающие личностным бытием?
Бармен: Тупик какой-то: если не личность, то абстракция, ради которой и копья-то ломать не стоит, а если личность, то Слушайте, я ведь точно знаю, что это не так, я ведь комсомолец, я ведь атеист! Как это у меня получилось? Я ведь понимаю, что, несмотря на все Ваши ремарки и подсказки, а, впрочем, это были даже не подсказки, а ориентиры, всё проговорено было мною самим. Как это у меня получилось? Это что?
Старик: Точнее, не что, а Кто
Бармен: Бог?
Старик: А Кто же?!
Бармен: До сих пор я полагал, что в Бога веруют либо дураки, либо подлецы, которым это выгодно.
Старик: Думаю, ты не одинок, ибо в нашей стране это господствующая точка зрения
Бармен: В общем-то Вы меня убедили, что верующие люди на свете существуют и, возможно, они отнюдь не подлецы и не дураки. Более того, для части людей, на собственном опыте убедившихся в наличии неких необъяснимых явлений и событий, оказывается проще наладить контакты с Богом. Как у Галича, например: «Доброе утро, Бог», г оворит Бах «Спокойной ночи, Бах», говорит Бог?.. Или ещё точнее: таким людям проще выстраивать или открывать в себе некую систему нравственных законов и этим законам следовать: делать что должно, и будь что будет
Старик: Принципиальных возражений нет, но я буду настаивать именно на встрече с Богом, а не на «наличии неких необъяснимых явлений и событий». Чудо к Богу не приводит, но оно утверждает человека в верности его пути, когда он уже к Богу пришёл.
Бармен: Но я же в Него не верю
Старик: А Он вот прям сейчас перед тобой не встал?
Бармен: Мне трудно в этом признаться, но похоже, что встал Только я всё равно не пойму, как это у меня получилось? Именно у меня!
Старик: Правильно поставленный вопрос предполагает верно положенный ответ. Насколько я знаю, это называется диалектикой. А она несокрушима. Но надо честно признаться, что мы с тобой исходили из одной непроверенной посылки
Бармен (с радостью): Какой?!
Старик: Мы с тобой исходили из того, что в жизни есть смысл. Мы негласно положили это в суть наших рассуждений. Так вот, если в жизни есть смысл, то есть Бог, а если Бога нет, то и смысла в жизни нет. Это очень неплохо исследовали русские философы Семён Франк и Евгений Трубецкой[14]. Доказать здесь ничего нельзя. Есть только внутренний нравственный выбор, воля каждого человека: есть смысл в жизни или его нет
Бармен: И как же это разрешается?
Старик: Опять только внутренней интуицией: или я внутри себя полагаю, что в жизни есть смысл и этот смысл безусловный, или нет.
Бармен: Безусловный, то есть существующий вне зависимости от меня?
Старик: и наполняющий собою всё мироздание, а значит, меня обнимающий, включающий в себя. Просто многие этот смысл ограничивают и сводят к некой утилитарности
Бармен: А он именно потому смысл, что всеобъемлющ?
Старик: По крайней мере, я так полагаю, и у меня по-другому не получается. И важно то, что все эти три категории, которые оправдывают этот смысл, друг без друга не существуют, но каждая узнаваема и ощущается отдельно, каждая сама по себе, а образ восприятия один.
Бармен: Почему это так важно?
Старик: Потому что, как мне кажется, это образ Троицы, который можно прочувствовать через самого себя. Был один киник, то бишь циник, как и ты, один из основателей этой самой кинической школы. Звали его Диоген.
Бармен: Который попросил подвинуться Александра Македонского, чтобы не загораживал ему солнце?
Старик: Он самый. Но ещё он знаменит тем, что днём ходил по улицам Афин с фонарём, утверждая, что ищет человека.
Бармен: Нашёл?
Старик: Похоже, что нет. Но вот один из его последователей, Понтийский Пилат
Бармен: А он тоже был киником?
Старик: Говорят, что да. Так вот, он как-то вывел перед беснующейся толпой одного ненавидимого этой толпой Проповедника, изувеченного пытками, и громко объявил: се, Человек! (Ин. 19:5).
Бармен: Вы хотите сказать, что он нашёл ответ на вопрос своего предшественника?
Старик: Почему бы нет? Вряд ли он это сознавал, но как такое не сопоставить? Тем более что этот Проповедник Сам о Себе говорил очень даже интересные вещи