Всего за 410 руб. Купить полную версию
Сажины и Мариновы замолчали
Привокзальная площадь наполовину была заставлена санитарными каретами.
Носильщик, едва протолкав тележку к их экипажу, пристроил вместе с кучером багаж, принял плату от Константина Сергеевича, «Благодарствую», буркнул и пошел обратно к перрону, откуда всё несли и несли, вели и вели раненых
Иван Андреевич тревожно поглядывал на жену, но Ирина, на удивление, держалась сейчас спокойно.
А город встречал образом тихой жизни: ухоженной зеленью, спокойными прохожими, вывесками магазинов и лавок
Вскоре подъехали к простому, но при этом просторному двухэтажному деревянному дому, отделённому от улицы невысоким забором, за домом виднелся сад, во дворе дровяник, каретник, конура, из которой лениво выглянул седой пёс и снова убрался
Как хорошо у вас, Оля! Как спокойно
На крыльцо, громко хлопнув дверью, выскочили мальчик и девочка:
Мама, папа! Тётя, дядя!..
Серёжа, Катя, переобуться-то не поспевая за детьми, вперевалочку шла старая няня
После обеда женщины с детьми гуляли в саду. Мужчины курили в кабинете.
Между нами несколько дней назад состоялась встреча командующих фронтами. Были все, кроме Корнилова. Но его-то и назвали будущим Верховным Константин Сергеевич рассказывал свежие петроградские новости. Он лишь третьего дня приехал из столицы, где лежал в госпитале, а теперь находился в отпуске.
Как? недоуменно взглянул на него Сажин.
Да-да. Нужно быть готовым к смене формы правления
Вечером ездили в театр. Местная труппа давала «Вишневый сад».
Не стук топора по стволам, за сценой, а стрельба и «Марсельеза» должны бы слышаться в конце пьесы по сегодняшнему-то дню, сказал вдруг Сажин, когда вышли из театра (до дома решили прогуляться пешком).
Константин Сергеевич промолчал в ответ.
Иван укоризненно вздохнула Ирина, беря мужа под руку.
А я верю, что все будет хорошо, сказала Ольга, тоже беря мужа под руку. Иначе, без веры в хорошее как и зачем жить?..
В недалёком городском саду играл военный духовой оркестр. Тревожная музыка вальса наплывала и волновала
И в сумерках уже не заметил Иван Андреевич, как прикусила губу жена, едва сдерживая слёзы, только почувствовал, как сжала она его запястье
4
В Питере Потапенко оказался лишь к осени (задержался в Москве, где ему изготовили новый «чистый» паспорт на фамилию Поздняков; Иваном Алексеевичем, правда, остался).
Ещё в августе в Петрограде были арестованы тридцать членов ЦК РСДРП. Всё руководство рабочим движением практически перешло в руки Выборгского комитета, членом бюро которого и стал в январе семнадцатого Иван Алексеевич Поздняков
Утро было хмурое, всю ночь валил мокрый снег, и сейчас не переставший и переходящий временами в холодный дождик. Поздняков подошёл к проходной завода «Рено». Полицейский с кобурой на боку, стоявший под фонарным столбом неподалёку, дёрнулся в его сторону, хотел окликнуть, но незнакомый ему коренастый мужчина в кожаном картузе и драповом пальто уже прошёл на территорию завода. Причём, и время неурочное все рабочие и служащие уже прошли. Полицейский всё же спросил у дежурного на проходной:
Это кто? Чего-то я не помню?
Свои, Сергеич, с ленцой ответил дежуривший толстый мужик. И добавил, инженер новый.
Полицейский глянул на круглые часы над проходной, минут через десять должен подойти казачий разъезд. Хоть казаки не больно полицию любят, а всё же с ними надёжней в случае чего А случиться может, что угодно. О забастовке опять вон толки идут. И о чём начальство думает по одному тут выставляя
Поздняков прошагал за встретившим его у проходной парнишкой лет семнадцати в ремонтно-механический цех.
В раздевалке его ждали пятеро руководителей заводского комитета, со всеми за руку поздоровался.
Ну, как, товарищи, готовы?
Готовы. Нам отступать некуда, за всех ответил крупный сутуловатый рабочий лет сорока с густыми рыжеватыми усами.
В дверь всунулась лысая голова с шустрыми глазками и оттопыренными ушами:
И чего это мы, господа хорошие? Шабашить решили?
А вот мы уже и идём. Все поднялись. А голова быстро убралась, и будто никого и не было за дверью
Товарищи, на сегодня назначена всеобщая забастовка и демонстрация питерских рабочих Будем пробиваться в центр города, товарищи. Лозунги наши прежние: «Долой войну!», «Долой самодержавие!» Сейчас группами расходимся по цехам, выводим народ на улицу и организованной колонной движемся к Лиговскому мосту. Хотя большинство воинских частей на нашей стороне, столкновения с войсками возможны. Есть данные, что сформированы специальные офицерские отряды. Власть в Питере должна перейти в руки Совета Рабочих и Солдатских депутатов до подхода армейских частей с фронта
Всё ясно, Иван Алексеевич, идём!
По цехам!
Бросай работу!
Минут через десять раздался неурочный резкий заводской гудок, возвестивший начало стачки, напугавший молодых лошадей подъехавшего к проходной завода казачьего разъезда. Рабочие затихли, увидев казачью силу. Но передние, как по команде, молча сцепились локоть в локоть, за ними поднялось и развернулось красное полотнище с чёрными буквами: «Свобода или смерть!» И казаки молчали. «Вперёд, товарищи!» негромко сказал Поздняков, но его услышали все, колонна демонстрантов двинулась с заводского двора. Звякнули удила, и так же слышно всем прозвучал негромкий голос есаула: «За мной!» Казаки тронулись, но не на рабочих, а вдоль по улице, прочь от колонны. Серый жеребец на скаку приподнял хвост, и на мостовую посыпались зелёно-жёлтые «яблоки»
В это же время в казарме третьей роты триста двадцатого пехотного полка прозвучала команда:
Получаем оружие, выходим на улицу строиться!
Споро разбирали в оружейной комнате винтовки, подсумки с патронами.
Ну, братцы, как договаривались, негромко, но твёрдо сказал коренастый, широкоскулый солдат с лицом, как дробью побитым. И другие солдаты брали оружие молча, сосредоточенно, будто разбирали инструменты перед ответственной работой.
Становись! скомандовал командир роты капитан Ковалев.
Построились.
Солдаты! Бунтовщики идут к центру города. В условиях войны любой бунт прямое предательство. Наша задача остановить их
Семён Игнатьев стоит на привычном месте в строю. Весело и страшно ему. Страшно, потому что сегодня нужно не просто решить, с кем он (это уже решено), но и совершить поступок. И весело от того, что знает, что и другие его товарищи решились на этот же поступок. Весело осознавать себя свободным человеком.
Равняйсь, смирно, напра-а-во!
Не надорвитесь, вашблагродие. Спокойно сказал всё тот же широкоскулый солдат, незамеченным подойдя к офицеру сбоку.
Что? Попов, встать в строй! Командир отделения, ко мне!
Сдайте-ка оружие, господин капитан, от греха, сказал Яков Попов и потянулся к кобуре офицера, тот, однако, опередил, выхватил оружие и до того, как схватили его за руки, успел нажать спусковой крюк. Попов-то отшатнулся, но, удивленно обведя всех глазами, потрогав, будто не веря, грудь, рухнул на булыжники плаца паренёк, стоявший рядом с Семёном Игнатьевым.
Ах ты гнида!..
Бей его!..
Сволочь
Через пару минут на плацу лежало истоптанное, будто и не человеческое тело
Застрелен был и прапорщик, пытавшийся по телефону сообщить высшему начальству о случившемся Вооружённая толпа в серых шинелях вырвалась на улицу, где уже надвигалась рабочая демонстрация. И молодые крепкие парни из демонстрантов сунули руки за пазухи к наганам. Но над серой солдатской массой красною птицей взвилось знамя.
Ура! Ура-а! Ура-а-а!..
Семён не сразу выбежал с казарменного двора на улицу, оцепенело смотрел он на брошенное тело молодого солдата. Потом подошёл к растоптанному телу капитана. Глаза мертвеца, наполненные темно-серым небом, упирались в него. Семён, отвернувшись, быстро, обеими ладонями прикрыл веки мёртвому командиру, лишь тогда снова повернул лицо к нему. И увидел вывернутые карманы шинели кто-то успел, воспользовавшись суматохой, пошуровать в них. А рядом, на мокром булыжнике плаца, придавленный тяжёлой от крови полой шинели, лежал конверт. Семён зачем-то поднял его, сунул торопливо в карман.