Все обернулись. Прислонившись спиной к комлю берёзы, стоял Алик. Никто не слыхал, когда он подошёл. В руках у Алика была Лёнина корзинка с ягодами, на ногах - оба сандалия с блестящими застёжками.
- Не всегда, дружище, легко разобраться, кто в чью шкуру влез… Вот и он ошибся, принял муху за осу, - кивнув на Лёню, улыбнулся Николай Николаевич.
Вечерело. Над рекой поднимался редкий туман; где-то крякала утка, должно быть, созывала своих детей; где-то разговаривали рыбаки; кто-то пел, и ему подпевала пуща, ловила отдельные слова, носила их между деревьями, пока не теряла в глухих, диких дебрях.
- Ты… ты там был? - улучив минуту, шёпотом спросил у Алика Лёня.
- Бери корзину, - оставил его вопрос без ответа Алик. - Так, бедняга, перепугался, что и ягоды на берегу бросил…
Лёня и Валерка потупились.
- Что, друзья, может, домой поедем? - спросил Николай Николаевич, поднимаясь на ноги. - Подвезу до Заречья.
- Поедем, Алик? - дотронулся до руки друга Валерка. - Ты, наверно, устал…
Алик ничего не ответил.
Беседа под берёзой
Хорошо плыть по реке на вечерней заре, когда солнце уже зашло, но верхушки высоких деревьев ещё розовеют, когда воздух чист, как родниковая вода, а река так спокойна, что в неё можно смотреться, как в зеркало!..
Крутобокая лодка идёт против течения легко и почти неслышно. Навстречу плывут заросли высокой куги, целые семьи белых кувшинок, маленькие островки. Островки заросли кучерявой лозой и напоминают издали копны сена.
В детстве не всегда замечаешь красоту окружающей тебя природы. Острота зрения приходит с годами. Может, тысячу раз видел прежде эти берёзы и сосны, дубы и осины, а настоящая красота их открылась только сейчас, когда седина припорошила виски.
Николай Николаевич любил пущу сызмалу. В пуще, в хате лесника, он родился и рос. И позже, когда остался сиротой и попал в детдом, не раз вспоминал родные места, видел их во сне. И всё же только сейчас, уже будучи взрослым, он по-настоящему понял и оценил прелесть леса, его неповторимую красоту! Он мог сутками слушать однообразный шум мачтовых сосен, и этот шум не надоедал ему. Казалось, он понимал, о чём шумят деревья, что рассказывают в своих грустных, бесконечных песнях. Он любил слушать неутомимый говор реки и, казалось, тоже понимал, о чём она журчит. Во время отпуска он целые недели проводил один в лесу или на реке и никогда не скучал.
Давно стал взрослым Николай Николаевич. Изменился с годами и облик пущи. Грозные бури, что прошумели над землёй, не пощадили и её. Поредели мачтовые сосны…
Жаль Николаю Николаевичу погубленных сосен. А ещё больше - дубовой рощи. Она начиналась тут, за этим поворотом реки.
Николай Николаевич опустил в воду вёсла, поднял голову. Перед ним возвышался старый одинокий дуб. Вокруг него было пусто и серо, и только у подножья великана зеленели два дубка-малолетка… А давно ли стояли здесь тысячи дубов? Гордые богатыри теснились вдоль всего левого берега Тихой Лани подступали к самой воде. А теперь вот остался один этот дуб, старый и грустный. Стоит и, верно, вспоминает печально своих братьев, погибших под безжалостной пилой. А может, мечтает о той поре, когда подрастут, возмужают его малые сыны и вновь воскреснет над тихой водой его могущественный, славный род?..
Николаю Николаевичу до слёз было жаль рощи, тех красавцев-дубов, под сенью которых прошло его босоногое детство. Он вздохнул, ещё раз поглядел на дуб и с силой налёг на вёсла. Лодка рванулась, стремительно понеслась вперёд.
Когда из-за приречных кустов показались первые избы, Алик предложил Николаю Николаевичу:
- Вы не зайдёте к нам? К дедушке приехал гость. Он будет дома…
- Гость приехал? - переспросил Николай Николаевич и, немного подумав, согласился - А что, пожалуй, зайду.
Спустя несколько минут все четверо, оживлённо разговаривая, ввалились в просторный двор к Войтёнкам.
Дед Рыгор и человек в белом сидели под старой берёзой. Перед ними на самодельном столике, застланном чистой скатертью, стояли стаканы, тарелки. На сковороде шипела жареная рыба. В широкой вазе лежала гора зелёных огурцов, а рядом стояла миска с мёдом.
- Микола?! Братец ты мой, вот молодчина, что зашёл! - обрадовался дед Рыгор, увидав Казановича. - Ты, братец, прости, что подвёл тебя малость. Видишь, гость у меня.
- Мне уже говорили, - улыбнулся Николай Николаевич.
- Ну так прошу к столу. А вы, герои, идите в хату. Угости, Алик, своих друзей свежим мёдом да молоком. Всё на столе стоит.
Гузу давно пора было идти домой, но любопытство взяло верх. Хотелось послушать, о чём будут говорить дед и Николай Николаевич с братом прославленного разведчика. Вслед за Аликом и Лёней он прошмыгнул в хату и примостился на широком диване возле открытого окна, чтобы слышать весь разговор под берёзой.
- Так знакомьтесь, - тотчас донёсся со двора голос деда Рыгора. - Это двоюродный брат Василя Кремнева - Архип Павлович Скуратов. Приехал навестить меня. А сам Вася… Нет Васи…
Последние слова прямо-таки оглушили Алика, который тоже прислушивался к беседе во дворе. Отпрянув от окна, он обернулся и глянул на Лёню. Лёня сидел, закусив губу, в каком-то немом оцепенении.
"Почему же дед никогда не говорил, что его нет в живых?" - подумал Алик, глядя на портрет Василя Кремнева. И тут же, словно в ответ, услышал:
- Нет Васи, а я до сих пор не верю, даже говорю о нём, как о живом. Может, потому, что не у меня на глазах это было…
- Замучили его в концлагере, - долетел голос Архипа Павловича, и снова стало тихо. Только старые ходики на стене, безразличные ко всему на свете, с каким-то надсадным хрипом отсчитывали секунду за секундой. И таким отвратительным показался Алику этот хрип, что он не выдержал, изо всей силы дёрнул за цепочку. Гирька отлетела, покатилась под диван.
- Так Кремнев… погиб? - прошептал Валерка и растерянно посмотрел на друзей.
Ему никто не ответил.
- Надолго в наши края? - заговорил спустя некоторое время Николай Николаевич.
- Пока ещё не знаю. Как сложатся обстоятельства, - не сразу ответил Скуратов. - Видите ли, я задумал книгу. Про брата, про его товарищей…
- Слыхали?! - так и подскочил Гуз, оборачиваясь к друзьям.
- И вот я решил побывать в тех местах, где воевал брат, встретиться с людьми, знавшими его. Только что был в соседней деревне у его жены, а теперь вот к вам завернул.
- Неплохой замысел, - проговорил Казанович. Он закурил и вопросительно глянул на Скуратова. - Скажите, Архип Павлович, - вдруг спросил он, - вы писали когда-нибудь, ну, хотя бы газетные статьи?
- Нет, - откровенно признался тот и широко улыбнулся. - Брат мой, Василий Андреевич, писал. До войны у него две книги вышло.
- Это я знаю. Кремнев был способным писателем. Я встречался с ним как раз накануне войны…
- Ну что ж, и он не сразу стал писателем, - снова улыбнулся Скуратов. - Попробую и я. Тем более что я собираюсь писать не повесть и не роман. Просто воспоминания. Материал у меня богатейший. Я ведь знаю Василя Андреевича, как говорится, с пелёнок. Мы вместе ходили в школу, у меня на глазах он вырос. У меня на глазах прошли последние дни его жизни… Мы по воле судьбы попали в один концлагерь.
- Вы сидели в концлагере?! - переспросил Николай Николаевич.
- И представьте, попал туда в сорок четвёртом, когда победа была уже на пороге! - ответил Скуратов. - Раненого взяли. Вот сюда ударил осколок мины. - Он коснулся рукой шрама на правой щеке, потом энергично вскинул голову и предложил: - Хватит про войну да про раны! Давайте о чём-нибудь повеселее поговорим. Расскажите, как рыба ловится. Я сам рыбак завзятый.
Завязался разговор про щук и жерехов, про рыбные места. Ребята послушали его с полчаса и разошлись. Валерка пошёл домой, Алик и Лёнька - под навес на сено.
"ДОПП"
Говорят: чего не увидишь во сне за длинную зимнюю ночь. Не меньше может присниться и за короткую летнюю.
Сколько разных приключений пережил Алик за шесть-семь коротких часов на душистом сене! За это время он успел стать взрослым, большим и сильным. И вот он идёт в разведку. Ему нужно разыскать горбуна и взять его в плен…
Тёмная ночь. Полыхают молнии. А он ползёт и ползёт, продирается сквозь колючие кусты. Острые шипы впиваются в лицо, в кровь расцарапывают руки, дышать становится всё тяжелее и тяжелее, а озера хоть ты плачь не видно. Мрак сгущается, крепчает ветер, ели угрожающе машут колючими лапами, словно гонят прочь. И вдруг во мраке загорается чей-то огромный страшный глаз. Он движется навстречу, и… перед Аликом вырастает горбун.
- Ты хотел меня видеть? - скаля зубы, спрашивает горбун. - Ну вот, я перед тобой.
Алик вскидывает автомат, нажимает на спусковой крючок, но автомат молчит.
- Видишь, ты и стрелять не умеешь, а хотел справиться со мной! - хохочет горбун и начинает наклоняться над Аликом. Ниже, ниже… Вот он уже дышит прямо в лицо, вот…
Алик вскрикнул, проснулся и… увидел влажные губы Метеора, его добрые фиолетовые глаза.
- А чтоб ты пропал! - выругался Алик и облегчённо вздохнул.
- Му-у-у! - обиженно протянул Метеор, и мальчишка невольно улыбнулся. Несколько минут он лежал без движения, прислушиваясь, как успокаивается сердце после пережитых во сне страхов, потом повернулся к Метеору и тихо, чтобы не разбудить Лёню, заговорил:
- Ну, чего ты хочешь? Проголодался? Вот и хорошо. А зачем вчера сразу две нормы съел? Теперь останешься без завтрака. Иди, иди, я спать хочу. А ещё раз разбудишь - пеняй на себя.