Всего за 250 руб. Купить полную версию
«Осенью 1937 года, приехав из Малоярославца в Москву, я застал Раису Федоровну больной. По своему обыкновению, Цингов раскрыл на кухне окно, несмотря на холода, и она получила сильнейшее воспаление легких, уже третье за последние годы, и ее ослабленный организм на этот раз не выдержал, и она скончалась.
Похоронив ее, я через некоторое время обеспокоенной судьбой моего сына Кости, обратился в Управление жилищного товарищества научных работников с просьбой, чтобы эта комната была закреплена за моим сыном. Моя просьба была удовлетворена и у сына оказалась комната.
Цингов был в бешенстве, так как он имел собственные расчеты на эту комнату и надеялся, что если комнатки при кухне у нас не будет, то я возьму сына и куда-нибудь уеду.
По советам знакомых адвокатов, я обратился в соответствующую администрацию с ходатайством прописать меня в комнате моего сына, как его родного отца и естественного опекуна, но в этой законной просьбе мне было отказано.»
Далее отец пишет: «Я обратился напрямую к тов. Крупской, чтобы она помогла мне жить вместе со своим родным малолетним сыном и воспитывать его. Однако секретарь Крупской переслал мою просьбу в канцелярию тов. Калинина, где она и находилась без движения долгое время. Никакого ответа я на свое обращение не получил и пришлось срочно уехать из Москвы в Малоярославец из-за возможности задержания милицией.
Подруги покойной жены хотели помочь мне и присмотреть за сыном в мое отсутствие и даже взять на себя опекунство, так как некоторые из них были одинокие и бездетные женщины. Однако они отказались, когда представили себе перспективы своего ежедневного общения с Цинговым. Они просто боялись, что он обязательно сделает им какую-нибудь подлость.
Я всё-таки подобрал сыну опекуна и, торопясь уехать, попросил домоуправление временно прописать его в комнате сына, но домоуправление решило, что мужчина не подходит в качестве опекуна мальчику и рекомендовала мне временно прописать в качестве опекуна лифтершу этого дома Агафью Агапову, безграмотную грубую женщину, которая на этих условиях соглашалась и дальше работать лифтершей в доме. Ей очень была нужна прописка, чтобы закрепиться в Москве.
Я совершенно не знал Астахову и думая, что ее хорошо знает домоуправление, в спешке дал свое согласие и, конечно, попал ещё в одну беду.
Когда я весной вернулся в Москву навестить сына, хозяйкой комнаты оказалась Астахова, много вещей было выброшено, чтобы ей было удобней жить, шкафы были взломаны и многое пропало, сын был согнан со своей постели и его место заняла Агафья. Сын спал, где придется по ее усмотрению. Когда мне ее рекомендовали, то обещали по первому моему требованию Астахову удалить из комнаты. Когда я ей сказал, что она больше не нужна, и я прошу ее выехать, она отказалась это делать. Пришлось мне с ней в течение полгода судиться о ее выселении, при этом Цингов притих, так как он понял, что лучше ему иметь моего сына в этой прикухонной комнатке, чем Агафью, с которой ему было бы трудно справится, да и все жильцы квартиры были против нее. При этом выяснилось, что домоуправление также ее совершенно не знало и ее рекомендовал новому домоуправляющему именно Цингов.
Мы с сыном были совершенно замучены судебной волокитой. Суд был долгим и трудным. Только в январе 1938 года суд, к счастью, завершился в пользу сына, и я смог выехать в город Чебоксары, где мне предложили интересную и хорошо оплачиваемую работу. И, конечно, здесь же появился донос на меня со стороны недоброжелателей, наверное, Цингова. Но он не имел для меня последствий и был просто подшит к моему делу.»
Суд над отцом, приговор и отправка в тюрьму в Сибирь в 1940 году
Как отец пишет, «В конце мая 1938 года я вернулся в Москву и явился в отдел педагогических кадров ГУУЗ, чтобы стать на учет и получить новое назначение на работу. Начальник отдела порекомендовал мне обратиться в 5-е отд. Милиции, чтобы получить разрешение на временную прописку в комнате сына, пока не получу назначение на работу. Когда я явился в милицию, то ходатайство мое не только не удовлетворили, а наоборот задержали меня, оштрафовали на 25 руб лей за незаконное появление в Москве и взяли подписку о немедленном выезде.»
Вообще, дело обстояло более трагично для отца, но я не захотел об этом писать, слишком уж тяжело. К отцу в Москве в отделении милиции относились как к ссыльному, пораженному в правах, а отец считал себя восстановленным в правах, ссылаясь на документы, выданные ему местными ОГПУ при освобождении, как свободному гражданину, отбывшему ссылку, разрешающие ему проживание по всей территории СССР. В очередной раз отец проявлял наивность, считая, что он действительно стал свободным. Он не знал и не мог учитывать, что уже тогда у милиции Москвы были свои ведомственные документы, инструкции и указания, в соответствии с которыми его, как бывшего ссыльного, потенциально опасного для власти, надлежало выдворять из Москвы за 101 км, как минимум.
Получив распоряжение милиции и уплатив штраф 25 руб лей (это приличная сумма по тем временам), отец поспешно покинул Москву, опасаясь более серьезных мер, и направился, как он пишет, на свою родину, т. е. в Малоярославец и может быть даже в деревню Пожарки. Изредка он посещал Москву по неотложным делам и меня, но тайком. Каждое его посещение грозило ему новыми доносами со стороны Цингова. Однажды в конце июля 1938 года милицию предупредил Цингов, что отец должен скоро появиться, и его встретил в квартире участковый с дворником (так тогда надлежало) и снова отвел его в милиции, где с него взяли подписку о выезде в 24 часа. Отец выполнил предписание и выехал в Малоярославец, взяв с собой меня и заперев комнату. Однако милиция извратила этот факт и утверждала в протоколе, что отец не выполнил предписание. Однако всё обошлось, благодаря тайной помощи сочувствующего паспортиста из милиции.
Когда отец со мной вернулся в Малоярославец, то решил, по совету упомянутого паспортиста, срочно временно прописаться там, но город и так был переполнен в это время дачниками, поэтому ему не удалось быстро там найти жилье и прописаться. К тому же собственники жилья боялись прописывать отца, как бывшего ссыльного, опасаясь неприятностей со стороны властей. Поэтому отец ютился со мной, где придется. В свою деревню к родителям он не мог отправиться, так как он в это время был занят частыми поездками в Москву для хлопот по устройству меня в музыкальную школу. В это же время отец ждал решения органов о снятии судимости и его уверяли, что всё в порядке, скоро будет положительное решение. Однако время шло и ничего не менялось.
В это время отца постигло ещё одно несчастье. В магазине из заднего кармана брюк у него украли паспорт, думая, что это деньги, а также мою метрику и другие документы. Таким образом, он был вообще лишен возможности где-нибудь прописаться, работать, вести какие-либо дела. Он обратился в стол находок, но безрезультатно. Положение его осложнилось. Осталась одна возможность устроиться на работу в Москве. Только 29 августа 1939 года отцу была выдана путевка на работу в Московских музыкальных курсах для взрослых при Моссовете. 31 августа отец был зачислен на работу директором Музыкальных курсов и заведующим учебной частью и получил удостоверение о работе в Москве. Всё как будто налаживалось. Органы по трудоустройству ему сказали, что дальше ему нужно обратиться в милицию, чтобы там оформили на него паспорт и временно прописали в комнате сына.