Всего за 250 руб. Купить полную версию
Далее отец пишет: «Вернувшись в октябре в Москву, я оставил сына на попечении подруг моей жены в Трубниковском пер., дом 26, кв. 12 в маленькой комнатке, а сам выехал за город, так как меня в Москве не прописали. Когда я посещал Москву и заходил проведать сына, Цингов и Иванова, захватившая нашу комнату, немедленно извещали милицию о моем появлении в квартире. Я подал заявление в прокуратуру о возврате мне незаконно отнятой комнаты, но мне отказали, говоря, что я не имею права жить в Москве. Прокурор Евзирихин грубо накричал на меня, называя контрреволюционером, из чего я заключил, что он кем-то был против меня настроен, при этом он даже не заметил, что, если я этого права лишен, то этого права не лишен мой сын».
Тогда я обратился к тов. Холщевникову (Кузнецкий мост, 24) с просьбой пересмотреть мое дело. Тот ознакомившись с делом, ответил, что в сущности ничего страшного нет, пересмотр не нужен, только нужно подать заявление о снятии судимости и тогда всё остальное само собой отпадет. Я немедленно подал такое заявление в Комиссию по делам частных амнистий и приложил оригинал справки, выданной мне Красноярским ОГПУ, где было указано, что мне разрешено свободно проживать на всей территории СССР и другую справку о том, что Красноярский Горсовет в связи с отбытием мной административной ссылки, восстановил меня во всех гражданских и политических правах.»
«Более двух лет я не имел ответа на это ходатайство, несмотря на несколько повторений и напоминаний. Наконец, мне ответили, что моя просьба осталась без удовлетворения. Об этом ответе узнал и Цингов и с милой улыбкой преподнес его мне на простой открытке. Вся моя корреспонденция по Московскому адресу им просматривалась и подвергалась его «цензуре». Многие письма, как я потом узнал, он просто утаивал, например, письма друзей и знакомых, вызовы на работу и пр.»
«Этот отказ прокуратуры в моем ходатайстве его страшно обрадовал, и он сочувственным тоном дал мне совет взять сына и куда-нибудь уехать, хотя бы в Калугу. На это я ответил «Я не хочу!». «Тогда тебя нужно расстрелять» воскликнул он злобно. На что я ответил, что не известно, кого из нас Советская власть расстреляет, может быть не меня, а его.»
После выселения нас из большой комнаты (отец был в ссылке) маленькая комнатка при кухне оказалась полностью забита книгами, столом, одним или двумя стульями, большим сундуком на котором была устроена постель для меня и отца.
Еще отцу удалось потом втиснуть в нее фисгармонию маленькое пианино, но с другим принципом извлечения звука. У нее были меха, как у гармоники или аккордеона. Вот так мы с отцом сразу оказались в очень стесненных обстоятельствах в прямом и переносном смыслах.
Отец пишет: «В настоящее время он (Цинга) старается во что бы ни стало выжить из этой квартиры моего 11-летнего сына Константина ученика 593-й школы на Новинском бульваре и музыкальной школы в Советском районе. Вследствие его доносов по телефону в 5-е отделение милиции, там создалось против меня известное предубеждение, и с чем бы я не обращался туда, мне всегда решительно отказывали. Таким образом, 5-е отделение, доверяя доносам Цингова, допустило в своем показании ряд неправильностей и ошибок, для выяснения которых я бы мог сообщить суду подробности моих взаимоотношений с Цинговым (Начальник милиции сам боялся за свое место в случае доноса на него такого опытного крючкотвора, как Цингов, если бы он не делал то, что требовал от него Цингов. В противном случае последний обратился бы к вышестоящему начальству с жалобой на этого начальника, как не реагировавшего на сигналы «честного гражданина, члена партии»).
Далее отец продолжал: «В 1926-27 годах жилищное правление секции научных работников под председательством академика Чаплыгина при участии членов-юристов Ю. Соколова, Волошнявича и др. членов правления, выделило комнату для моей семьи, состоящей из жены, моего сына Константина 28 года рождения (в 1930 году родился мой второй сын Варлам).»
«На этом заседании присутствовал отв. съемщик квартиры 12 А. Цингов, который сам рассчитывал получить эту комнату. Он стал энергично опротестовывать предоставление ее мне и членам моей семьи, уверяя, что квартира переселена, но на его протесты и возражения не обратили внимание. Комната была предоставлена мне и членам моей семьи.» Цингов также добивался выселения проживавшей в квартире 12 семьи Деминых (главой семьи был бывший царский офицер), с которой Цингов находился и находится в ссоре. Демины не подают Цинге руки и называют его за глаза презрительной кличкой Рыжий.
Пока его ненависть выражалась в мелких каверзах и придирках. Так, например, у него была сумасбродная привычка раскрывать в кухне настежь все окна зимой, невзирая на то, что там в это время находились женщины, готовившие еду на общей газовой плите, а также дети, для которых внезапное охлаждение сильными порывами холодного воздуха представляло смертельную опасность. Поэтому все были против его своеволия, даже его собственная жена. В результате такого самодурства моя бывшая жена Раиса Федоровна Чигина, проживавшая в комнате при кухне, получила сильнейшее воспаление легких и была отправлена в больницу, где она пролежала больше двух месяцев. Никакие возражения против этого бесчинства и просьбы не открывать окна, когда в кухне много людей, не помогали.
Такие как Цингов, были довольно распространены в начальный период Советской власти. В этой связи можно вспомнить роман Каверина «Два Капитана». Писатель в нем прозорливо выявил типичный образ приспособленца, который ловко использовал возможности нового времени, чтобы благополучно устроиться в Советской среде.
Последние годы отца на свободе (19371940 годы). его и моя жизнь в это время
Все годы после возвращения из ссылки отец жил в Малоярославце, возможно на частной квартире, а может быть даже у одного из своих братьев. Он это осторожно умалчивал по известным причинам. В Москву он выезжал один или несколько раз в неделю, боясь задержаний. Он не мог уложиться в один день, чтобы вернуться назад и ночевал, где придется. Часто у своих друзей. В Москве у него было несколько учеников, которым он давал частные уроки. Возможно, он ночевал у них. Я знал таких его учеников как Николай Пушечников, Геннадий Прошкин (Провоторов), Алексей Ковалев, Виноград с Арбата и ряд других, но о последних я мало знаю. Уроками он в основном зарабатывал на жизнь и на содержание меня в Москве.
Отец всё время пытался найти постоянную работу и к нему поступало много выгодных и интересных предложений, но все они оканчивались ничем, когда узнавали, что у него нет московской прописки. Говорили, приходите в любое время, когда вы получите московскую прописку. Это место остается за вами. Когда же он обращался в административные органы, ему говорили, что дадут ему московский прописку, когда он устроится на работу. Заколдованный круг, из которого не было выхода.
Вот как отец дальше пишет в своем документе о том времени, когда он тщетно пытался устроиться на работу в Москве и получить московскую прописку.
«Мой сын в это время жил в кухонной комнатке вместе с Р. Ф. Чигиной, очень редким и совершенно безответным человеком, не имевшим никого из родных и близких, кроме меня. Она была полностью запугана Цинговым и боялась его, как ядовитого скорпиона. Он пытался выжить и ее с моим сыном из квартиры, но домоуправление сдерживало его, не давала ходу его ходатайствам. В отместку он добился, чтобы выбросили из большой прихожей наши вещи, которые там лежали аккуратно уложенные и никому не мешающие, после того как нас выселили из большой комнаты. В той же прихожей много места занимали ненужные ему книги, но это ему не помешало добиться выброса наших вещей, которые жена там поместила, когда ее с сыном выселили беззаконно из большой комнаты. Комендант дома послушался Цингова и перенес их в незапираемый подвал, где их сразу же разворовали, принеся нам ущерб в несколько тысяч руб лей. Я хотел немедленно подать на Цингова в народный суд, но Раиса Федоровна слезно умолила меня не делать этого, так как он тогда вообще сживет ее со света с сыном. Скрепя сердце, я отложил это дело до более удобного времени».