Всего за 100 руб. Купить полную версию
Я был вторым и последним сыном в семье.
Отец мой, мастер резьбы по дереву, знал отрывки из сказок Пушкина наизусть.
Он учил их, вырезая огромные сказочные панно для детских садиков, лагерей и поликлиник.
Такие картины, с котом учёным на цепи, с русалкой на ветвях и Черномором в советских детских учреждениях были повсюду.
Многие из них моего родителя рук дело.
И пока мой малообразованный отец орудовал инструментом, он подспудно зубрил наизусть стихотворные творения Александра Сергеевича.
Ему это нравилось.
Кстати, гений Пушкина как раз и помог распознать мою врождённую тугоухость, почти глухоту.
«Твой брат, грудной младенец, только под сказки Пушкина и дрых, сидя с нами, уже взрослыми, на кухне с бутылкой водки на столе, который раз рассказывал нам отец одну и ту же историю и тыкал пальцем в сторону брата. Проснётся было среди ночи, я к нему. Я вашу мать всегда жалел Так вот, возьму на руку горлохвата этакого и давай трясти. Трясу и приговариваю: Вот мудрец перед Дадоном стал и вынул из мешка золотого петушка Глядишь, братец твой уже сопит в обе дырки!»
На этом моменте своего рассказа отец всегда тяжело вздыхал и восполнял наши рюмки.
«А ты, Женька другое дело, теперь отец тыкал пальцем в мою сторону.
Помню, ты уже на ножках стоял. Бывало, посажу тебя на колени, давай про петушка рассказывать, а ты ужом вьёшься, сползаешь. Не слушаешь Думали, думали мы с вашей мамой: почему ты Пушкина не любишь, да и понесли тебя в поликлинику, врачам показывать. А там вон какое дело».
В первый раз я услышал эту отцовскую историю, будучи младшим школьником.
И так мне было совестно перед Пушкиным, что я зарок дал: читать его как можно чаще.
Так что кое-что из Пушкина я помню «назубок»!
Мои родители любили друг друга.
А любовь творит чудеса.
Моя болезнь тем более их сплотила.
Конечно же, отцу с матерью пришлось пройти «огонь, воду и медные трубы», под которыми подразумеваются и бесконечное хождение по врачам; моё вынужденное нахождение в садике для глухих и слабослышащих детей; моя непростая операция по вживлению кохлеарного импланта в левое ухо и коррекционный класс начальной школы.
Однако старания моих терпеливых родителей сделали своё дело.
В средних классах я уже мало чем отличался от других детей.
Напротив, я обладал преимуществом!
И преимущество это услужливо предоставил мне мой дефект. Дело в том, что вживление импланта, конечно, умная технология.
Но не панацея от глухоты.
Аппарат лишь улучшает слух.
Но не заменяет человеческое ухо.
Как не могут заменить 23 десятка электродов в приборе 20 тысяч волосковых клеток в ушной улитке.
Посему я был вынужден осилить следующий список умений: я научился читать по губам; знал язык тела, язык жестов и азбуку пальцев.
Но и этим дело не закончилось.
Знаете, бывают такие дети, которые, например, рождаются физически слабыми и больными, а потом превращаются в именитых спортсменов?
Так было и со мной.
Мой изъян родители шлифовали как могли. В какой-то момент они приняли решение учить меня иностранным языкам.
Весьма успешно!
Я мечтал стать переводчиком, разъезжать по разным странам, купить дом на берегу океана, ножичком вырезать из деревяшек фигурки (чем каждый день занимался с отцом) и желал жениться на Маринке.
«Ну, это уже чересчур!» глядя на Маринкину красоту, думал я.
Ту деньрожденскую коробку с бантиком я давным-давно забыл.
И простил Маринку.
Так прощают любимого щенка, когда тот возьмёт да напакостит, сгрызя ваш любимый ботинок. «Чего уж там?» думаете вы и целуете пса в лобик.
Так и я относился к Маринке.
А она вместе с Бурыловым готовилась поступать в цирковое. Они с утра до ночи репетировали свои этюды.
Марина иногда приглашала меня в зал как зрителя.
Говорила, что ей нужно привыкать к вниманию публики.
Я приходил.
Бурылов злился.
И яростно зашвыривал Маринку на плечо; бросал на пол; безжалостно крутил её вокруг себя, имитируя в своём акробатическом этюде безумную страсть.
Однако мы были юны.
И наши чувства были сродни красивому пейзажу в тумане. Туман должен был осесть, раствориться, распылиться, чтобы картина стала отчётливо ясной.
Так и случилось.
Мы: я, Марина и Бурылов разъехались в разные стороны.
Вернее так, я начал учить языки в университете, а Маринка с Бурыловым уехали в другой город поступать в цирковое.
Прошло пять лет.
Я закончил университет. И отличное знание языков, а также мой врождённый недостаток, превращённый в достоинство, сделали своё дело.
Помимо иностранных языков, я знал язык тела.
И потому легко отличал ложь от истины. Я часто видел, как люди лгут друг другу в лицо. Как изворачиваются, юлят.
Но всякий раз, когда неправда «колола глаза», я вспоминал Маринку, свой четырнадцатый день рождения.
«Тетерев, это просто слова», сказала мне она тогда.
«Видимо, в нашем мире людей так положено», думал я и смирялся.
Тем не менее моя обострённая интуиция в распознании не просто речи, а человеческого нутра действовала на моих работодателей магически.
Я поднимался вверх по служебной лестнице, не надрывно пыхтя и сутулясь, а посвистывая, откинув лёгкий пиджак на плечо.
Я очень много летал.
Самолётное кресло казалось мне теперь привычней домашнего.
Но я не желал с этой мыслью мириться.
Я думал о доме.
Моя тоска по постоянному пристанищу вылилась в привычку каждую свободную минутку вырезать из деревяшек разные фигурки. Мне не терпелось жить оседло, в домике с маленькой мастерской.
С хозяйкой в доме.
Её-то в поле зрения пока не наблюдалось.
Я нравился женщинам.
Но их любовь была казённой, штампованная по одной колодке.
По вечерам, ложась спать в номерах гостиниц, я отключал свой имплантат.
Хотел быть в полной тишине.
Но однажды, едва я успел проснуться и включить прибор, как раздался телефонный звонок.
«Ну, здравствуй, Тетерев», прозвучало в трубке. Я сразу узнал Маринкин голос.
С тех пор я очень боялся пропустить её звонок, раз и навсегда избавившись от привычки оглушать себя на ночь.
Нас закружило.
Мы встречались в разных городах и странах: там, где заставали нас её цирковые гастроли либо моя работа.
Мы гуляли по улицам Хельсинки, покупая на набережной копчёную миногу и держа её как мороженку, задорно съедали рыбину наперегонки.
В Амстердаме мы лопали сыр, нарезанный для дегустации, и, перепробовав десятка полтора, уходили, так ничего и не купив.
В Риме мы праздно шатались по музеям.
А в Барселоне ходили на футбол.
Нам было радостно и душевно вдвоём.
И моё желание не расставаться с Мариной особенно обострялось перед очередной предстоящей разлукой.
«Ещё чуть-чуть потерпи. Это мои последние гастроли», всякий раз говорила она.
Я ей абсолютно верил.
Она не лгала.
Но позже выяснялось, что гастроли всё-таки не последние.
Марина в телефонную трубку, сбивчиво (приплетая директора цирка, мировую экономическую ситуацию и своё настроение), торопясь и волнуясь, убеждала меня ещё чуть-чуть подождать.
Я всё понимал.
Хотя моя мечта о домике на берегу океана опять и опять летела как «фанера над Парижем».
«Ничего. Мы ещё слишком молоды. Всё успеем», говорил я скорее себе, чем Марине.
И смирялся.
Впрочем, иногда я всё-таки вновь настораживался, как будто кто-то колол меня в самое сердце.
«Как Бурылов? сердито спрашивал я в телефонную трубку, свято помня о том, что Марина с моим школьным недругом продолжает крутить акробатические этюды.
«Жениться собирается», равнодушно отвечала Маринка.
Я «в тряпочку» замолкал.
В тот год мне исполнилось 30.
Как и Маринке.
И те гастроли точно были последними.
Я присмотрел уже домик. С маленькой мастерской. На берегу океана.
Я сидел и ждал Марининого звонка.