Всего за 149 руб. Купить полную версию
Нашла! отзывается Лёля. А?
Митька, шепчу я, со своими.
А, Тараненко, видела в списках. Это все программа.
Значит, думаю, все по-прежнему решается неправильно. Быть сиротой никакая ни привилегия, и все же программа, она для нас. Саньку с Никой ведь не взяли в этом году. Я даже Эдика заверила, что в этом году все должно быть по справедливости, и пять дала. Оказывается, нет.
И как мне теперь быть: то ли ненавидеть Митьку (хотя он наврядли что-то знает про пороки программы), то ли идти приветкаться, потому что это же он, а не кто-то другой мой сосед через двор, с которым мы в «вышибалу» играем и в карты рубимся?
Пока я решаю, димкина мама сама подходит к нам и сходу прижимает меня к своему боку. Тут же прощаю Митьке все италии мира.
Катенька! Лёля! А я думаю, может обозналась.
У митькиной мамы стрижка прямо как у моей, и пахнет она пенкой с ягодной пятиминутки. Как же тебе повезло, Митька. Лёля начинает болтать про жару и детей, которые не могут научиться отвечать за себя. Это она про меня, конечно. Любит гаечки крутануть.
Жизнь такая длинная, а мир такой большой, отвечает ей митькина мама и выпускает меня обратно этот самый мир.
Лёля айкает и смотрит на меня сердито.
На прощание Лёля жмет мне руку:
Я глобально за тебя, говорит она. Все, пока.
Ага, пока, отвечаю я и решаю больше не писать Лёле писем.
Летели мы по всем правилам: пристегнуть-отсегнуть-вода-орешки-туалет занят. А вот уже и закрыт. Митька летел в первый раз, и я пропустила его к окошку, хоть и сама хотела на облака смотреть. Он совершенно не знал чего ждать, и я ему даже завидовала. Хотела выдать все как на духу, про щепки, поцелуи, улыбки и душ, но Митька ничего не спрашивал, а навязываться я умею только если мне что-то нужно. А мне и было. Хотелось казаться взрослой и продвинутой (старше я точно, у Митьки день рождения в декабре, а у меня летом, так что тут мне плюс балл сходу). С умом сложнее надо было блеснуть, рассказать невероятное, удивить, ошарашить, напугать.
Я откинула голову на подголовник, опустила плечи хотела почувствовать вес своей головы. Не вышло. Положила голову на согнутую в локте руку вот так получше, голова тяжелая, но не слишком, надеюсь, между Эйнштейном и Менделеевым, снова откинулась до Тургенева мне, конечно, далеко, но и так сойдет.
Дим, ты думаешь, как там?
А что думать. Как будет, так и есть.
Ты же к чужим людям едешь, они тебя кормить будут. Может даже невкусно.
Не может быть, я все люблю. А чужие, это сначала. Главное молчать, и он растянул такую лыбу, что я свою еле сдержала, а потом завязал ее на узелком на губах.
По-другому и не получится, сказала я уже себе, но Митька все равно услышал и закивал.
Ну и кто из нас умнее? Он и без всех моих подсказок всю кухню знает. Может ему кто рассказал уже? Может даже что-то такое, чего я не знаю? Димка вгрызся в остатки самолетного сэндвича. Я упаковала свой в пакетик и сложила в карман рюкзака. Мы были так далеко от дома, от понятных завтрако-обедо-ужинов и перекусов, что мне вдруг стало слезно. Сейчас точно потекут, поняла я.
В чем твоя суперсила, Мить? спросила я, чтобы не думать о своей суперслабости.
В убыбке, ответил Митька с набитым ртом и продемонстрировал ее. Как тебе такое, ик?
Кусочек салата застрял между передними зубами, я скривилась в ответ.
Тренируйся на котах, отмахнулась я и достала из рюкзака газетную вырезку.
Это мой гороскоп, и в нем все правда. Но я все равно собираюсь проверить некоторые неясности на практике. Например, что я:
подвержена бессоннице,
должна часто бывать на свежем воздухе и принимать воздушные и солнечные ванны,
чаще, чем другие знаки Зодиака, попадаю в неприятности,
стремлюсь располагать собой,
чувствительна и непостоянна,
находчива и изобретательна,
склонна к обману.
Мить, ты в Италию зачем едешь? спросила я, чтобы не зацикливаться на последнем пункте.
Оливок поесть. Они ведь там настоящие, как папкин камуфляжный костюм для охоты. Смотри земля!
Я посмотрела в иллюминатор. Под нами было полосато.
А я на море хочу. Знаешь, я в книжке прочитала, что
«главное это всегда море. Потому что всегда, когда оно есть, оно главное»2.
Аа, протянул Митька, море это правильно. А я поесть.
Тут включилось световое табло с зачеркнутой сигаретой и стюардесса забубнила каким-то неживым, механическим голосом свои правила безопасности. По проходу туда-сюда забегали дети. Мы с Митькой, как по команде, сели ровно, закинули откидные столики, пристегнулись и уставились на кресла впереди нас. Самолет тряхнуло.
Сейчас мы все умрем, загробным голосом произнес Митька, хорошо, что я поел.
Часть вторая
Итальянская
Самая длинная
И даже когда ты сам уже исчезнешь,
твои воспоминания будут витать в воздухе,
растворяться в дожде, просачиваться в почву
Они будут существовать в самых разных местах,
и, может быть,
часть из них найдет путь к сердцу другого человека
Кадзуми Юмото.
То же день,
только там
В аэропорту все желто-синее и гудящее. «I сердечко Forli» огромные буквы и сердце прямо посреди аэропортного холла. Мы с Митькой идем за толпой, только и успевая ловить очередные команды переводчиц: сюда-направо-стойте-ждите-пошли-берем-выходим. Держусь митькиного плеча, он, наверное, держится меня, потому что думает, что я все здесь знаю, раз не в первый раз. Ошибается. Но я ловко притворяюсь.
Сейчас на автобусе поедем, уверяю я его, хотя сама вообще не знаю, где мы и что дальше.
Мы выходим из аэропорта и, точно, на парковке для грузовиков уже стоит корабль на колесах. Большими буквами на борту написано «Gentilezza»3.
Знаток, лыбится Митька и подмигивает мне.
Я горжусь собой, но только пока переводчица Ирина не окликает нас по фамилиям.
А вы сюда, она машет рукой обратно к дверям аэропорта.
Смотрю на удаляющихся детей, с которыми мы только что делили самолет. Попутного солнца вам, думаю я и машу тем, кто не едет с нами. Но никто не оборачивается. В ответ машет только водитель, стоящий возле открытых багажников. Понятное дело, ему-то сегодня не придется впечатление производить и устраиваться «как дома» у чужих людей.
Ждем бусик, объясняет Ирина. И еще парочку наших.
Хорошо, что я с Митькой. Но он даже не девочка, нечего и мечтать, что нас поселят вместе. Мы смирно молчим. Хотя на его месте, я бы спросила, что да как, он-то уж точно из тех, кого пристроили. Но он нем. Бусик беззвучно подъезжает откуда-то справа. Он похож на катафалк, стекла тонированные, водитель одет не по погоде в черное. Он тянет за ручку двери и она с грохотом отъезжает в сторону. Ирина подталкивает нас вперед. Митька проснись!
Извините, а куда мы? не выдерживаю я, толкая сумку по проходу в конец салона.
Сеньор отвезет вас к вашим хозяевам.
Как? Митька наконец очнулся.
Садимся на самые дальние сидения. Забыла его предупредить про хозяев, но начинать это долгий и колючий разговор, где я с безмятежностью бывалого отвечаю на вопросы, а Митька с выпученными глазами задает их нет, не хочу. Поэтому сразу перехожу к выводу:
Не хозяева они никакие, обычные люди.
А то я не очень, выдыхает Митька.
Ну хоть так, я уж было подумала, что ему вообще трын трава это все.
Первым делом выучи их имена, тогда не придется их хозяевами называть.
В бусик забираются еще две девочки. Они садятся сразу напротив двери, и я не успеваю рассмотреть их. Ирина ныряет к водителю. Он кричит так, что салон звенит его голосом, я понимаю только местоимения и глаголы. Мы трогаемся, колокольчик на панели брякает.
Боюсь смотреть в окно, страшно узнать что-то, что уже было. Через два светофора город, встретивший нас, становится отражением в заднем стекле. Мы поворачиваем и поворачиваем. Справа земляная стена, укутанная сеткой, слева обрыв, за ним зелено-коричневые поля. Мне хочется ухватиться за Митьку и признаться ему, что я всего этого жутко боюсь, что это была хорошая попытка увидеть Италию по-другому, но