Всего за 149 руб. Купить полную версию
А я думала ты сюда принесешь?
Да нет, я потом.
Как потом? Это не ждет, и пошагала на кухню.
Я потопала за ней, блинов мне совсем не хотелось.
Баба Маша, я потом, честно.
Тсс, тсыкнула она и переставила корзину на пол.
Корзина ожила, издав звук типа «рвяф». Бабушка откинула полотенца. Корзина дохнула жизнью. Я закрыла ладонями рот, сердце и живот заклокотали «Дай посмотреть!» и мы разом увидели его щенка, вымытого бабушкой до пушка на рыжих ушах. Он смотрел сразу во все стороны и упирался носом то в одну то в другую соломенные бока корзины.
Это подарок. Твой Ролли.
Бабушка подарила мне щенка: пухлого, вонючего, настоящего, слишком живого, чтобы быть моим.
Но заранее же не поздравляют, проныла я.
Чувствовала, что сейчас расплачусь и из-за этого злилась на себя. Я, конечно, мечтала о собаке. А кто о ней не мечтает? Только тот, у кого она есть. Но в тот самый счастливый момент мне вдруг захотелось убежать подальше и забыть про висящие рыжие уши и длинный нос с розовым кончиком, которые только что впервые услышали мой голос и учуяли, что у меня лимонная эфирка на запястьях.
Я ведь умела предвидеть и гороскопы читала. А бабушка нет. Поэтому потом и не заладилось. И в этом «не заладилось» мы с бабушкой, Лёлей и Эдиком прожили и продулись друг на друга все известные сезоны.
Потому что нельзя дарить собаку, не спросив.
Потому что нельзя вернуть собаку обратно на улицу.
Потому что собака не может закрыть дырку в душе.
А потом пришло следующее, то есть уже это лето. И следующий, то есть этот день рождения. Перед которым все и закончилось: Ролли потерялся. Мы отвезли его к бабе Маше, в квартире жарко, а там ему воздух и воля. Он и воспользовался.
Стоило чипировать его. Как это я не подумал, слишком строго произнес Эдик, когда я прибежала к нему с новостью о пропаже.
Баба Маша растрогалась и все повторяла:
Он от нас убежал, от нашего равнодушия!
Завтра мой день рождения, и я наконец смогу постричься «лесенкой» и надеть босоножки на платформе. А еще накрашу ногти и губы, и такая красивая выйду во двор. На день рождения я собираюсь пригласить в гости всех своих дворовых подруг. Может поэтому я и не плачу? Уже представляю, как мы будем разговаривать о мальчиках, и я обязательно спрошу, какие им нравятся, а свой идеал, понятное дело, не выдам. В прошлом году я его не отмечала Лёля все время была занята: то работой, то снова ей.
А сегодня нужно сделать важное дело отвезти документы для программы, потому что через десять дней я снова улетаю в Италию. Я хотела остаться дома, грустить и ждать Ролли у окна, но как я объясню важным тетям-организаторшам причину своего отсутствия? Нет, они не поймут. Собаки бы поняли, а люди навряд ли. Поэтому я плетусь куда надо. Эх, лучше бы осталась: на ступеньках первого этажа спотыкаюсь и падаю. Аккурат лицом о кафель. За какие-то минуты нос опухает, под глазами «рисуются» синяки, в голове образовывается болото. Мое лицо действительно отражает тоску, и никто из программы не задает лишних вопросов: боятся, наверное.
Дня рождения у меня опять не было. Лёля решила, что я слишком много пережила за последние дни. Мол, собака потерялась, стоит проявить уважение. Нос у меня по-прежнему болел, лицо стало похоже на страшную карнавальную маску, и я уступила. Раньше я как-то не задумывалась, куда вообще деваются пропавшие собаки, поэтому решила сходить за ответом на кладбище домашних животных. Оказалось, что путь до него занимает три автобусные остановки. Весь прошлый год мы с Ролли гуляли неподалеку, а я и представить не могла, что здесь-то и находится последнее пристанище мохнатых. Вон тот пригорок, на котором я время от времени наблюдала голого мужчину, и был «входом» в собачий рай. Здесь все было, как везде, кроме неба. Оно будто выделилось из застыло пятном над этим пригорком, голубое с фиолетовой полосой посередине, а у горизонта розовое. Последние дни Эдик пичкал Ролли настойкой от глистов, поэтому собачья подстилка до сих пор пахла спиртом и чесноком. Я разложила ее на траве, сама присела рядом. Слева виднелись бетонные башни завода, справа жилые дома, надо мной железяки с проводами. Вот уж точно пейзаж под праздничное настроение. Впору было бы выругаться, но я-таки проявлю уважение к животным.
И к себе.
С днем рождения меня, мертвые собаки! И простите за равнодушие.
День отъезда
и аэропорта, который меня знает
Дежавю.
Какое красивое слово.
И каким красивым стал аэропорт!
Почему все стремятся отсюда поскорее улететь? Эй аэропорт! Я бы осталась и слушала твои звуки ночи напролет. И согревала бы твои холодные стулья. Летом я становлюсь теплее, а значит с меня не убудет. Ну, побежала искать знакомые закоулки.
Привет! И аривидерчи!
Аэропорт громыхнул рейсом из Белграда. Поздоровались, значит. Все здесь узнаю, и в то же время что-то не на своем месте. Чувство как первого января: вроде все так же, но новый год словно обводит знакомое серебристой гелевой ручкой. Ищу таксофон, он был перед эскалатором напротив дьюти фри. Хочу проверить кое-что. У меня припасена карточка, а номер домашнего телефона могу даже во сне продиктовать. Только бы она подняла.
Трубка черная и холодная, металлические кнопки цокают при нажатии, несколько секунд я слушаю тишину. Лёля не верит в такие штуки, а я придумала себе невидимый канат. Бывает, как в спортзале, зацеплюсь за него, и не отпускаю, пока кто-нибудь меня не стащит. Эдик называет это расстройством, но не уточняет каким.
«Катюха, ты расстроена немного, вот и все», говорит он.
Но я знаю, что не все, и это эдиково «вот» самое главное, о чем он недоговаривает. Баба Маша даже разрешила сводить меня к «звездочету». Им оказался слишком худой мужчина в квартире на девятом этаже. Он встретил нас гудящей стиралкой и чашкой чая, из которой нам с Эдиком было предложено отпить.
Я спросила у звездочета, могу ли я и дальше цепляться за свой канат. На что он ответил, что цепляться надо за себя, иначе все равно упадешь. Он показал мне два дыхательных упражнения и распечатал на принтере листок с моими счастливыми годами. К тому времени, как его белье было постирано, мы закончили выяснять, какое будущее меня ждет. Эдик оставил в прихожей десятку и в ближайшем магазине купил мне плитку киндер шоколада.
Мы с тобой еще огого, сказал он мне по дороге домой.
Вот и сейчас этот звонок, мой канат, который держит меня на сантиметр ближе к небу.
Гудок. Еще один. Еще. И еще. И вдруг
ЦОК.
Тут как назло на трех языках объявили про тот самый, из Белграда. Я уронила трубку и закрыла уши. А когда снова приложила ее к уху, в ней было тихо: ни гудков, ни вообще никаких звуков.
Я почти не дышала, но на том конце точно должно было быть слышно, что здесь кто-то есть.
А-ло, ма-ма, слогами прошептала я.
А там снова цок. И короткие гудки.
Я буськнула их через провода, повесила трубку и пошла выпрашивать у Эдика шоколадку.
Дело в том, что звездочет сказал мне еще кое-что, но Эдик меня сильно не расспрашивал, поэтому и рассказывать было ни к чему. Поэтому я написала список, как мама когда-то, и все зашифровала. Придумала свой собственный тайный код. А еще взяла с собой свой гороскоп и далматиновый блокнот для хроник. Они-то точно помогут мне помнить о главном что мне нужно кое-что исправить.
Единственный, кого я узнаю в толпе, это Митя. Хорошо, что Лёля полезла проверять мой паспорт в своей огроменной сумке, потому что я застыла и свыкаюсь с мыслями, что:
Митька дорос до меня и стал симпатичнее,
но дурацкая стрижка «под горшок» все портит,
и что он вообще здесь делает, если его родители стоят рядом!
Лёль, тяну руку к Лёле, но голова не слушается, и я все еще таращусь на димкину шевелюру, теть Лёль, а они тут как?