Всего за 0.01 руб. Купить полную версию
В Петербурге сочли нужным отблагодарить и Хорна, и к Бестужеву для него были отправлены богатые подарки. Хорн для вида сначала отказывался принять их, но, в конце концов, согласился взять, обставив эту процедуру тщательными мерами предосторожности, похожими на китайскую церемонию. В один апрельский день 1737 года к Бестужеву явился хофмейстер Горна и представил ему банковскую ассигнацию, имитируя, таким образом, покупку подарков за деньги. Бестужев принял ассигнацию, вручил хофмейстеру подарки и выдал ему в этом квитанцию. А на другой день Михаил Петрович поехал к Горну и вернул ассигнацию назад. Имидж неподкупности требовал соблюдения особого церемониала!
Охлаждению отношений с Францией помогло поведение Кастехи. Чашей, переполнившей терпение шведов, стал меморандум Кастехи, поданный шведскому правительству 18 января 1736 года. В нём Версаль, нимало не смущаясь, возлагал всю вину за свои неудачи в Данциге и за срыв военной конвенции на Швецию, которая подписала с Россией союзный договор. Ответ шведского правительства французскому кабинету от 23 марта был резок и жёсток. Стокгольм отверг французские несправедливые обвинения и в свою очередь указал на двуличные и предательские действия Парижа и в 1717 году, и в польском деле 1733 года, когда французы вступали в тайные переговоры с Россией в ущерб интересам Швеции. Хорн заявил, что впредь не намерен встречаться с Кастехой и поставил его дальнейшее пребывание в Швеции под сомнение.
Масла в огонь подлил т.н. памфлет Юхана Аркенхольца, сотрудника канцелярии правительства, в котором в самых резких тонах характеризовался глава внешнеполитического ведомства Франции Андре Эркюль де Флёри (16531743). О существовании памфлета в шведском правительстве не знали до тех пор, пока он не стал циркулировать по стране. Виновником публикации памфлета стали Юлленборг и Хёпкен: воспользовавшись тем, что Аркенхольц дал почитать свою рукопись кому-то из знакомых, «шляпы» без его ведома опубликовали её и стали распространять по шведским городам и весям. Их цель состояла в том, чтобы скомпрометировать правительство Хорна в глазах французов и заставить его уйти со своего поста. А французы, как они рассчитывали, от них не уйдут.
Потом навалилось скандальное дело шведских офицеров, добровольно отправившихся защищать С. Лещинского в Данциге, а затем брошенных на произвол судьбы французскими покровителями. Как мы уже сообщали выше, эти шведы насильно были завербованы в прусскую армию. Шведскому правительству пришлось выкупать своих соотечественников и делать соответствующее представление Кастехе.
Но с Кастехи все эти представления были, как с гуся вода. Закусив удила, обозлившись на Хорна и членов его правительства, он чуть ли не открыто продолжал свои подстрекательские и подрывные действия, нарушив все существующие для иностранных дипломатов нормы. Пользуясь услугами Клинковстрёма и читая практически все секретные документы Хорна, членов его кабинета и реляции шведского посла в Париже Никласа Петера фон Едды, он стал сам сочинять тезисы для ответов, которые Едда должен был от имени своего правительства давать правительству Франции. В этом ему, кроме Клинковстрёма, активно помогали Юлленборг и Хёпкен.
Но не было худа без добра: благородный и последовательный сэр Эдвард Финч постоянно держал Хорна в курсе дела. Сикрет Интеллидженс Сервис завела во французском кабинете в Париже важного агента, который, как и шведский Клинковстрём, передавал англичанам всю важную документацию о деятельности кабинета, включая переписку Кастехи со своим Центром. Таким образом Хорн узнал очень много о закулисной деятельности французов в Швеции, в том числе и фамилию секретного агента Клинковстрёма, и естественно, отвечал Финчу взаимностью и доверием.
К сожалению, пишет Мальмстрём, сторонники Хорна не отличались особой активностью и государственным умом и ни в каком отношении не могли сравниться со своим вождём. Последние годы Хорн мог лишь полагаться на гоф-канцлера фон Кохена, начавшего свою секретарско-дипломатическую карьеру ещё при Карле XII в Турции, и на советника канцелярии Нереса, но, как иронизирует Мальмстрём, их значение в правительстве состояло лишь в интенсивности нападок на них со стороны «шляп». На риксдаге 1738 года и Кохен, и Нерес будут изгнаны Юлленборгом из правительства как «агенты Англии».
Кастеха ещё много попортил крови А. Хорну, шведскому правительству и королю, прежде чем Фредрик I, возмущённый очередной бестактностью французского посла, лично не обратился с письмом к своему французскому собрату Людовику XV и не потребовал отозвать посланника домой. Но и после этого обращения Версаль тянул с официальной заменой Кастехи ещё несколько месяцев. Наконец, в ноябре 1737 года в Стокгольм прибыла его замена граф Альфонс Мари Луи дАрагон де Сен-Северин, а Кастеха остался в Швеции в качестве частного лица до нового 1738 года. Как печально замечает Мальмстрём, с Кастехой, проработавшим в Швеции около 10 лет, в Швеции началась целая эпоха, ознаменовавшаяся беспардонным вмешательством иностранных дипломатов во внутренние шведские дела, эпоха, в которой иностранные посланники фактически выступали в роли вождей шведских партий.
В это же время из Вены вернулся шведский посол граф Карл Густав Тессин, сразу ставший в центр политической борьбы, развернувшейся накануне созыва риксдага. Он примкнул к группе Юлленборга-Хёпкена и стал котироваться на пост лантмаршала риксдага. Это вызвало недовольство королевы Ульрики Элеоноры, которая высказалась против выдвижения графа на эту должность. Высказывание королевы вызвало бурю возмущения во всех слоях и политических группировках, особенно среди сторонников Юлленборга. Он уже открыто выступал против партии королевского двора, поскольку Фредрик дал себя уговорить примириться с Хорном. В результате Тессин с огромным преимуществом перед другими кандидатами был избран на пост лантмаршала.
Французский посланник, между тем, пользовался большой популярностью у шведской дворянской молодёжи. Как сказал Хорн, вино из погреба де Кастехи опьянило шведскую молодёжь, и надобно было дать ей теперь вытрезвиться. К молодёжи, как сообщает Соловьёв, присоединились стокгольмские дамы. Отличительным признаком противоборствующих групп стали застольные тосты: партия, выступавшая за немедленную войну с Россией и возглавляемая графинями Ливен и Делагарди и баронессой Будденброк, провозглашала тост: «Was wir lieben!»28, в то время как графиня Бонде опрокидывала бокал при тосте «Ich denke es mir!»29 Не проходило ни одной пирушки, на которой из-за этих глупых тостов не происходили бы ссоры и скандалы. Молодые люди, чтобы оттенить героизм упомянутых дам, стали дарить им ленты, табакерки и игольники, оформленные в виде мужских шляп. Отсюда, пишет Соловьёв, партия войны получила название партии шляп, в то время как партию мира стали называть партией ночных колпаков. Вышеприведенные тосты стали достоянием не только дворянских пирушек, но проникли во все слои населения, и названия партий укрепилось в сознании всех шведов.
Г. Веттерберг приводит иное объяснение, основанное на воспоминаниях А. Рейтерхольма, живого свидетеля того времени. Накануне Рождества 1738 г. сторонники Юлленборга придумали медаль, изображавшую стол, под которым валялись эмблемы четырёх шведских сословий (шпага, книга, чаша весов и серп) и жезл лантмаршала риксдага. Тут же под столом стоял ночной горшок, из которого торчал ночной колпак. Рядом со столом стоял обелиск, украшенный лавром и пальмовыми ветвями и увенчанный шляпой. К шляпе простиралась рука с лавровым венком и надписью dignum virtutis praemium («достойное вознаграждение добродетели»). Шляпа была избрана знаком партии Юлленборга на риксдаге, а его противники, сторонники Хорна и короля, получили кличку ночных колпаков.